“Женские” деревья

БЕРЕЗА

В поэзии первой половины прошлого века мы находим краткие и не особенно выразительные упоминания об этом дереве: “семья младых берез” – у В. Жуковского, “под сению берез ветвистых” – у Е. Баратынского, “чета белеющих берез” – у М. Лермонтова. Правда, в стихотворении
Родина
Лермонтов закрепляет за березой более общий смысл – одного из символов всей России. Именно в таком качестве – как “русское дерево” – и начинает восприниматься береза по мере развития национального самосознания в поэзии:

Средь избранных дерев береза
Непоэтически глядит;
Но в ней – душе родная проза
Живым наречьем говорит.
……………………………
Из нас кто мог бы хладнокровно
Завидеть русское клеймо?
Нам здесь и ты, береза, словно
От милой матери письмо.

Здесь П. Вяземским (
Береза
, 1855 ) вводится характерный мотив: береза как знак родины на чужбине или как примета возвращения на родину, словно бы издалека земля манит своим светлым лучом. (Прозаически это запечатлелось еще в письме Пушкина: “Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! Сердце мое сжалось”.) Интересно сопоставить два стихотворения Н. Огарева –
Дорога
(1841) и
Береза в моем стародавнем саду…
(1863). Если в первом, написанном на родине, береза выступает как часть унылого скучного пейзажа: “Белые с морозу, // Вдоль пути рядами // Тянутся березы // С голыми сучками. // // Я в кибитке валкой // Еду да тоскую: // Скучно мне да жалко // Сторону родную”, – то во втором, созданном на чужбине, это дерево приобретает поэтический облик, как сохраненная в душе связь с родиной и детством: “Береза в моем стародавнем саду // Зеленые ветви склоняла к пруду. // Свежо с переливчатой зыби пруда // На старые корни плескала вода”.

С тоской по родине у многих поэтов связано развитие того поэтического мотива, который был впервые найден Вяземским. “Береза родная, со стволом серебристым, // О тебе я в тропических чащах скучал” (К. Бальмонт.
Береза
). Даже В. Маяковский, в целом отрицательно относившийся ко всякой национальной символике (отзыв о Л. Собинове, который поет романс на есенинские стихи “под березкой дох­лой”), в одном из заграничных стихотворений отдал дань этой традиции:

Конешно –
березки,
снегами припарадясь,
в снежном
лоске
большущая радость.

(
Они и мы
)

У многих поэтов береза с ее склоненными ветвями, названная “плакучей”, олицетворяет горечь и страдание. “Как вдова, бледна от слез, – тяжела-де участь злая”; “вихрастые макушки никлых, стонущих берез” (Н. Клюев); “никнут купы плакучих берез”, “плакучею, заплаканной березой над полями” (А. Прокофьев). У А. Фета береза ассоциируется со страдальческой долей родной страны:

Березы севера мне милы, –
Их грустный, опущенный вид,
Как речь безмолвная могилы,
Горячку сердца холодит.
………………………..
Лия таинственные слезы
По рощам и лугам родным,
Про горе шепчутся березы
Лишь с ветром севера одним.

(
Ивы и березы
)

Если бы береза выступала только в плакучем облике, она мало отличалась бы от ивы. Но в березе есть и другая эмоциональная и символическая значимость – весенняя, ликующая. В древних языческих обрядах береза часто служила “майским деревом” (подобно тому, как ель – “декабрьским”, “новогодним”): вокруг березы весенним праздником, который назывался семик, или зеленые святки, водили хороводы, наряжали ее разно­цветными лентами. Недаром, как отмечает В. Даль, белую березу называют “веселкой”. На ней сплетали ветки в косички, уподобляя молодой девушке, надевали венки. Обряды эти были девичьими, мужчины к ним не допускались. “Действия с березкой не всегда ограничивались ее завиванием. Березку срубали, украшали лентами, бусами, платками и пр., ходили с ней по деревне. Когда березку полностью одевали, девочка подлезала ей под юбку, брала ее за ствол и двигалась впереди хоровода; получалось впечатление, что береза идет и пляшет сама
. Березку часто рядили в девичье платье: надевали кофту, юбку, фартук, на голову платок или кокошник, – и называли такое заплетенное дерево “девичьей красой”. Отсюда известные семикские песни:

Во поле березонька стояла,
Во поле кудрявая стояла…
Я, млада девица, загуляла,
Белую березу заломала…
…Сама я березынька,
Сама я оденуся…
Надену платьишко,
Все зеленое…
Все шелковое…

Если географическая, так сказать, представительность березы была прочувствована во второй половине XIX века, то ее связь с историческими корнями, с древними обычаями, сохранившимися, впрочем, еще и до наших дней, была воспринята поэзией лишь в начале XX века, когда активно возрождается в общественном сознании и в художественном творчестве интерес к древней, дохристианской, языческой Руси. Одним из первых проявлений этого интереса были поэтические сборники С. Городецкого
Ярь
и
Русь
, в которых есть стихи и о березе:

И сам Ярила пышно увенчал
Концы волос зеленой кроной
И, заплетая, разметал
В цвету лазурном цвет зеленый.

(
Береза
)

Ярила – божество весеннего плодородия у древних славян. Завивая и заламывая березу, воплощавшую женское плодоносящее начало, славяне во время зеленых святок пробуждали плодоносящую силу самой земли. Это очеловечивание, “оженствление” облика березы, данное у Городецкого еще в непосредственной связи с символикой обряда, в творчестве Есенина достигает полного развития и реализма подробностей. Если клен – герой его “растительного романа”, то береза – героиня.

Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что загляделась в пруд?
(
Зеленая прическа…
)

Вернулся я в родимый Дом.
Зеленокосая,
В юбчонке белой
Стоит береза над прудом.

(
Мой путь
)

Я навек за туманы и росы
Полюбил у березки стан,
И ее золотистые косы,
И холщевый ее сарафан.
(
Ты запой мне ту песню, что прежде…
)

Береза, какой она предстает у поэта, похожа на майское деревце русских народных обрядов: ветки заплетены в косы, ствол обряжен в холщевый сарафан или белую юбку. Но это не ритуальное, а метафорическое перевоплощение. Сама березовая крона и ствол делают ее похожей на молодую женщину, заглядевшуюся в пруд, как в зеркало. Благодаря Есенину образ женственной березки вновь обрел распространение в сознании народа – уже после того как соответствующий обряд почти вышел из употребления.

После Есенина береза широко вошла в лирический репертуар советских поэтов. Типическим примером может служить стихотворение С. Щипачева
Березка
: “Ее к земле сгибает ливень // почти нагую, а она // рванется, глянет молчаливо – // и дождь уймется у окна”. Березка здесь – воплощение верности, она не поддается ни бурану, ни ливню: “Но, тонкую, ее ломая, // Из силы выбьются… Она, // видать, характером прямая, // Кому-то третьему верна”. Слабость этого и других подобных опытов в том, что пейзаж сводится к прямой аллегории человеческого характера.

Образ березы в русской поэзии многозначен: в нем и грусть опущенных ветвей, и свет, исходящий от ствола, – светлая грусть, которой овеяно это северное дерево. Если обозначить крайности в изображении березы, то их резкое, прямое совмещение дано в двух стихотворениях И. Анненского
Весна
и
Осень
, объединенных общим названием
Контрафакции
. В первом стихотворении – у сухой, черной березы встречаются влюбленные:

В майский полдень там девушка шляпу сняла,
И коса у нее распустилась.
Ее милый дорезал узорную вязь,
И на ветку березы, смеясь,
Он цветистую шляпу надел.

Это один из первых в новой русской поэзии опытов воскрешения ритуального значения березы как майского дерева, причем обряд возникает вне связи со всякой фольклорной средой – в городской обстановке, тем ценнее значение “невольной” реминисценции, как бы прорывающейся сквозь чуждые культурные слои. Береза превращается в девушку, обряжается в “цветистую шляпу”.

А к рассвету в молочном тумане повис
На березе искривленно-жуткий
И мучительно-черный стручок,
Чуть пониже растрепанных гнезд,
А длиной – в человеческий рост…
И глядела с сомнением просинь
На родившую позднюю осень.

Береза как майское “невестящееся” дерево и как запоздало родившая осень, принесшая мертвый плод, – вот символические пределы в осмыслении образа.

Более простое, фольклорно целое обобщение образа березы во всей контрастности ее эмоциональных значений находим у А. Прокофьева:

Люблю березу русскую,
То светлую, то грустную…
То ясную, кипучую,
То грустную, плакучую.

(
Россия
)

У березы много поэтических возможностей, образных оттенков, которых мы не упомянули. Есть устойчивое, например, сравнение ее ствола с молоком. У С. Есенина в стихотворении
Пойду в скуфье смиренным иноком…
“туда, где льется по равнинам // Березовое молоко”. У В. Соколова в
Напеве
: “Нас может счастием наполнить // Берез парное молоко”.

Есть образы, которые, по-видимому, уникальны. Например, крапчатость березы, чередование в ней черных полосок на белом фоне послужило основой двух совершенно разных метафор, каждая из которых точно выражает поэтическую индивидуальность своего автора: у С. Есенина – “березовый ситец”, у А. Вознесенского – “протяжные клавиши” (“…наверно надо быть летящим, // чтоб снизу вверх на ней сыграть”).

Легкий, парящий силуэт березы, столь согласный и контрастирующий с ее плакучей кроной, действительно создает богатую клавиатуру образных возможностей и позволяет найти необходимую тональность для передачи самых разных, даже противоположных чувств, которые вызывает в нас русская природа.

ИВА

У ивы как поэтического образа много сходного с березой: и ту и другую называют “плакучей” (при обозначении их пород сама наука пользуется для терминологических целей метафорой “плача”). Иногда для создания в стихотворении одной поэтической атмосферы береза и ива упоминаются рядом, например у М. Цветаевой в цикле
Деревья
:

Ивы – провидицы мои!
Березы – девственницы!

Но образ ивы более однозначен, лишен той уравновешивающей светлости, которая есть в березе. Он более однотонен, меланхоличен, однако порой приобретает большую глубину. А. Фет в стихотворении
Ивы и березы
, сравнивая эти два дерева, отдает предпочтение ивам. Грустный, опущенный вид берез многое говорит сердцу.

Но ива, длинными листами
Упав на лоно ясных вод,
Дружней с мучительными снами
И дольше в памяти живет.

Ива ближе всего к поэтам с мягким, мечтательным складом характера, таким, как Жуковский, Фет, Есенин. Хотя, по-видимому, впервые в русской поэзии она упомянута у М. Ломоносова в идиллии
Полидор
(1759):

…И тихой Днепр в себе изображает ивы,
Что густо по крутым брегам растут, –

Своеобразная прелесть этого дерева оказалась “конгениальна” другому поэту, Жуковскому, который пе­редал ее в элегиях
Сельское кладбище
,
Вечер
и
Славянка
:

Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой…
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье!
То ива дряхлая, до свившихся корней
Склонившись гибкими ветвями…

В этих строках уже наметилось многое из того, что в дальнейшем определит поэтический облик ивы: гибкость, трепетность, дремотность, задумчивость, горестность, склоненность.

Такое значение ивы по традиции восходит еще к европейской поэзии средних веков, а затем Возрождения. Самая “знаменитая” ива в мировой литературе та, про которую поет Дездемона, предчувствуя свою кончину: (“Была у ней излюбленная песнь, // Старинная, под стать ее страданью, // Про иву, с ней она и умерла”). Ива – аллегория несчастной девушки, покинутой возлюбленным:

Несчастная крошка в слезах под кустом
Сидела она у обрыва.
Затянемте ивушку, иву споем.
Ох, ива, зеленая ива.

С ивой связана и гибель Офелии в
Гамлете, принце Датском
Шекспира:

Ей травами увить хотелось иву,
Взялась за сук, а он и подломись,
И, как была, с копной цветных трофеев
Она в поток обрушилась.

Судьба девушки, брошенной возлюбленным и от горя потерявшей рассудок, уже не условно, а впрямую переплетается с судьбой плакучего дерева, склонившегося над водой. Обряжая иву наподобие майского дерева, Офелия как бы реализует этот обрядовый символ и сама падает в воду с охапками трав и цветов: ива не стала “девицей”, но девица разделила судьбу ивы.

Эти шекспировские мотивы повлияли на восприятие ивы в русской поэзии, отразились прямыми реминисценциями у крупнейших поэтов – Фета, Блока, Пастернака. В фетовском стихотворении
Я болен, Офелия, милый мой друг…
как бы слились в одну две ивы из шекспировских пьес
Отелло
и
Гамлет
: “Про иву, про иву зеленую спой, // Про иву сестры Дездемоны”. Настойчивым рефреном (“Когда случалось петь Дездемоне”, “Когда случалось петь Офелии”) объединяет героинь одной темой Пастернак в
Уроках английского
: “…А жить так мало оставалось, – // Не по любви своей звезде она, – // По иве, иве разрыдалась”.

Образ ивы как дерева разлуки, обмана, измены присутствовал и в русских народных песнях. Фольклорное (а не вторично-литературное) происхождение имеет этот мотив в стихах Н. Клюева, где говорится о девушке, повенчавшейся с солнцем, “заголубленной в речном терему”; символом этой женской судьбы, повторившей судьбу Офелии, становится ива.

В просинь вод загляделися ивы,
Словно в зеркальце девка-краса.
…………………………..
Кличу девушку с русой косою,
С зыбким голосом, с вишеньем щек.
Ивы шепчут: “Сегодня с красою
Поменялся кольцом солнопек…”

Вне какой-либо связи с пейзажем, как чистую эмблему, использует образ ивы А. Ахматова. Ива у нее – воплощение одиночества, горестной разлуки, разрыва.

Ива на небе пустом распластала
Веер сквозной.
Может быть, лучше, что я не стала
Вашей женой.
(
Память о солнце в сердце слабеет…
)

Обычно ива склоняется над рекой – здесь она обрисована на фоне неба своим сквозящим силуэтом, что подчеркивает тему одиночества (см. также
Разрыв
). С образом ивы Ахматова связывает характер своей лирической героини:

Я лопухи любила и крапиву,
Но больше всех серебряную иву.
И, благодарная, она жила
Со мной всю жизнь, плакучими ветвями
Бессонницу овеивала снами.

(
Ива
)

И М. Цветаева в стихах, обращенных к ахматовской “музе плача, прекраснейшей из муз”, тонко улавливает эту “ивовую” сущность ее лирической героини: “Не этих ивовых плавающих ветвей // Касаюсь истово, – а руки твоей!”

Ива в русской поэзии означает не только любовную, но и всякую разлуку, горе матерей, расстающихся со своими сыновьями. В облике ивы есть что-то материнское – серебристые пряди, недаром иву зовут “седою”. Некрасовское стихотворение
Внимая ужасам войны…
заканчивается параллелизмом в духе народной поэзии:

…То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей…

В посвящении к поэме
Мороз, Красный нос
Некрасов напоминает сестре, что она провидчески связала посаженную матерью иву с ее горькой судьбой:

…И ту иву, что мать посадила,
Эту иву, которую ты
С нашей участью странно связала,
На которой поблекли листы
В ночь, как бедная мать умирала…

Близок некрасовскому и образ ивового вдовства у Пастернака:

Где ива вдовий свой повойник
Клонила, свесивши в овраг…

(
Весенняя распутица
)

В этом же значении образ ивы выступает и как обобщение национальной судьбы, знаменуя грусть и горесть родимой земли. У С. Есенина:

Я люблю родину.
Я очень люблю родину!
Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь.

(
Исповедь хулигана
)

У Н. Рубцова:

Россия! Как грустно! Как странно поникли
и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!
(
Я буду скакать по холмам
задремавшей отчизны…
)

РЯБИНА

Если береза сочетает в себе грусть и радость, скорбную пониклость и праздничную приподнятость, ива же преимущественно воплощает первый ряд этих свойств, то рябина – второй: это буйство красок, озорство, удалое веселье… Это самое яркое из деревьев, пылающее всеми оттенками багряного цвета. Вместе с тем в рябине угадываются те горечь и грусть, которые вообще неотделимы от русской природы. Часто красные ягоды рябины, ассоциируясь с кровью, жертвой, страданием, передают не меланхолию, а дерзость, вызов, неистовство, бушевание. Этот мотив нашел концентрированное выражение в стихотворении А. Блока
Осенняя воля
:

Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих селах
Красный цвет зареет издали.

Панорама осени – “желтой глины скудные пласты” – взрывается красным цветом рябин, будто заревом, ужасом и весельем разгула, зовущим в необъятную даль России.

Рябина как образ родины, передающий ее нрав иначе, чем береза, впервые запечатлелась у П. Вяземского. Не случайно, что именно он, из всех русских поэтов особенно чувствительный к теме “родина на чужбине”, “Россия в Европе”, создал два стихотворения (в 1854-1855 годы, во время заграничного путешествия), в которых прославил эти два деревца как “милых землячек”. Если береза воплощает застенчивость, простоту, неяркость русской природы, то рябина – ее огневое начало. Вяземский называет рябину “русским виноградом” – за ее сочность, “злато-янтарный душистый нектар”, “сладостный хмелек”, который “сердце греет”. В чужом краю она выглядит одиноко, сиротливо, на родине же о ней поют песни – не грустные, как об иве, а зажигательные. Одну такую песню Вяземский приводит в
Рябине
, перелагая на стихотворный лад:

Красавицы, сцепивши руки,
Кружок веселый заплели,
И хороводной песни звуки
Перекликаются вдали:
“Ты, рябинушка, ты кудрявая,
В зеленом саду пред избой цвети,
Ты кудрявая, моложавая,
Белоснежный пух – кудри-цвет твои.
Убери себя алой бусою,
Ярких ягодок загорись красой;
Заплету я их с темно-русою,
С темно-русою заплету косой.
И на улицу на широкую
Выду радостно на закате дня,
Там мой суженый черноокую,
Черноокую сторожит меня”.

Как видим, у Вяземского рябина – в согласии с фольклорной традицией – дерево радостное, знаменующее не разлуку, а встречу с милым (“выду радостно на закате дня”): яркие ягоды, алые бусы создают образ горящей красоты.

Однако ягоды рябины поспевают осенью, и на них лежит отблеск какого-то холода, увядания. Отсюда есенинский образ рябины – огня, который не жжет:

В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава.

(
Отговорила роща золотая…
)

Часто образ рябины метафорически раскрывает тему страдания: горящие кусты как рубцы и язвы на теле многострадальной родины. Рябина появляется у Блока еще раз после
Осенней воли
в цикле
Осенняя любовь
. Осенняя любовь – это страсть как страдание, это кровь, выступающая в предсмертных муках природы. Отсюда ассоциативная связь рябины как “кровавого” дерева с распятием. В народных преданиях с крестным древом отождествляли дуб, бузину, поэт добавляет к ним рябину:

Когда в листве сырой и ржавой
Рябины заалеет гроздь, –
Когда палач рукой костлявой
Вобьет в ладонь последний гвоздь, –
Когда над рябью рек свинцовой,
В сырой и серой высоте,
Пред ликом родины суровой
Я закачаюсь на кресте…

Близкий образ у Есенина: “схимник-ветер” обходит осенний простор

И целует на рябиновом кусту
Язвы красные незримому Христу.

(
Осень
)

Рябина – это и смертная истома, бесшабашность в сочетании с отчаянием. Осознавая в себе призвание “петь над родимой страной аллилуйя”, Есенин создает образ родины-рябины, которую он отпевает своим “псалмом”:

Оттого-то в сентябрьскую склень
На сухой и холодный суглинок,
Головой размозжась о плетень,
Облилась кровью ягод рябина.

(
Сорокоуст
)

После березы нет другого дерева, в образе которого так часто олицетворялась бы Россия. И если береза нашла своего певца в Есенине, то рябина – в Цветаевой: ни у какого другого поэта она не употребляется так часто и с таким лирическим воодушевлением. У Цветаевой как бы сходятся воедино два мотива, по большей части разделенные ранее: рябины горькой и рябины огненной… Да и не случайно, что “гореть” и “горечь” – родственные по истокам слова (горькое – то, что жжет язык, горит на языке). Два главных природных “пристрастия” Цветаевой – огонь:

Что другим не нужно – несите мне!
Все должно сгореть на моем огне!
Я и жизнь маню, я и смерть маню
В легкий дар моему огню.
(
Что другим не нужно – несите мне!..
)

И деревья:

Деревья! К вам иду! Спастись
От рева рыночного!
Вашими взмахами ввысь
Как сердце выдышано!

(
Деревья
)

“Огонь”, идущий к “деревьям”, взмахи деревьев – как выдохи огня… Соединение двух любимых стихий – огненной и древесной – и определило значение для Цветаевой рябины и бузины – “огненных деревьев”. В цветаевской рябине, как и в бузине, сошлись горечь и пылание:

Красною кистью
Рябина зажглась
Падали листья.
Я родилась.
………………
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

(
Стихи о Москве
)

“… Уст моих псалом: // Горечь рябиновая” – своего рода кратчайшее цветаевское определение сути своего творчества.

Опаленность всеказнящим, всепоедающим огнем, горечь судьбы, испепеленной пламенем вдохновения, – эти цветаевские мотивы воплощались и в образе бузины:

Что за краски разведены
В мелкой ягоде, слаще яда!
Кумача, сургуча и ада –
Смесь, коралловых мелких бус –
Блеск, запекшейся крови – вкус!
Бузина казнена, казнена!
Бузина – цельный сад залила
Кровью юных и кровью чистых,
Кровью веточек огнекистых –
Веселейшей из всех кровей:
Кровью сердца – твоей – моей…

(
Бузина
)

Сок бузины – “слаще яда”, “веселейшая из всех кровей”; тут переплелись противоположные понятия, образуя оксюмороны, задача которых – раскрыть гибельность той сладости и сладостность той боли, которая заключена в судьбе лирической героини – “горячей” и “горькой”.

Рябина для Цветаевой – не просто знак личной участи, родовая мета, но и мета родины. Рябина сопутствует ей всю жизнь, как Ахматовой – ива. Насколько противоположны значения ивы и рябины на языке деревьев, так отстоят и творческие системы Ахматовой и Цветаевой в русской поэзии. Ива – плакучая скорбь, рябина – жгучая боль, ива истомна, рябина неистова, ива – слезы из глаз, рябина – кровь из раны, ива – нежная, дремотная, рябина – страстная, мятежная. Такова для Цветаевой и вся Россия – огненная горечь:

– Сивилла! – Зачем моему
Ребенку – такая судьбина?
Ведь русская доля – ему…
И век ей: Россия, рябина…

(
Але
)

Цветаева, кажется, первой зарифмовала “рябина – судьбина”, и это созвучие преследовало ее на чужбине. В стихотворении
Тоска по родине! Давно…
, утверждая свою независимость от настоящего и былого, от близкого и далекого, Цветаева вдруг, как бы через силу, на излете, на выдохе всего стихотворения признается:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И все – равно, и все – едино,
Но если по дороге – куст
Встает, особенно – рябина…

Утверждая, что “тоска по родине! Давно // Разоблаченная морока”, доказывая это всем строем и смыслом стихотворения, Цветаева в конце будто “устает” от неопровержимости своих доводов и делает исключение для рябины, которое поворачивает все стихо­творение вспять, пронизывает его ностальгическим чувством, обнаруживает шаткость самых несокрушимых доводов. Стихотворение уже в сознании читателя начинает двигаться в обратную сторону, там, где говорилось “нет”, слышится “да”.

Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина
Судьбина –
Горькая.
Рябина –
Седыми
Спусками…
Рябина!
Судьбина
Русская.

Так, по слову в строку, зарифмовала Цветаева рябину – и не просто с судьбиной, но с русской: горькой, срубленной, “седыми спусками” идущей к совершению предназначенного.

В рябине есть что-то надломленное – не прямота стройной березки, не плавность склонившейся ивы, но молниевидный зигзаг; и брызнувшая кровь не случайна, она в самом жесте, каким ветви рябины держат тяжесть своих кистей. Всего в двух строчках передал Д. Самойлов (
Рябина
) очертания этого трагического жеста: “Руки так заломить, // Как рябиновый куст”.

Как последний во времени отклик на тему, введенную в русскую поэзию П. Вяземским, можно рассматривать стихотворение А. Вознесенского
Рябина в Париже
.

Так я один в чужбине дальной
Тебя приветствую тоской,
Улыбкою полупечальной
И полурадостной слезой, –

Писал Вяземский, обращаясь к рябине, встреченной им в Европе. Вознесенский везет с собой в Европу, в Париж то, что считает своей географической и поэтической родиной, –

И когда по своим лабиринтам
разбредемся в разрозненный быт,
переделкинская рябина
нас, как бусы, соединит.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 votes, average: 5.00 out of 5)

“Женские” деревья - Сочинения по литературе


“Женские” деревья