Откровения подростка

Литература, издаваемая для подростков, представлена сегодня в основном фэнтезийными жанрами. Совсем недавно было иначе: рассказы и повести из реальной жизни, “развернутые” на изображение социально-психологических проблем, служили визитной карточкой подростковой литературы. По книгам отечественных авторов (А. Алексина, В. Железникова, Ю. Яковлева, А. Лиханова) писались школьные Сочинения и критические статьи, ставились фильмы. Ныне вся эта отчасти публицистическая литература переживает не лучшие времена: изменились социальные реалии,

на которые она ориентировалась, изменился читатель, к которому она обращалась. Увы, такова судьба всякой “актуальной” литературы. Однако это не значит, что на “подростковом реализме” нужно поставить крест: литература реальных характеров и жизненных проблем, как показывает опыт мировой детской книги, остается всегда в цене. Поэтому так важно присмотреться к тому, что открывает этот опыт для отечественной подростковой литературы, которая находится сейчас на распутье.

В литературной традиции XX века подросток – это герой, который выходит из детства и пытается найти свое место в обществе. По своей природе

он бунтарь. Причины его бунта не только возрастного, но и социального характера: протест у героя вызывают мир взрослых и социальные порядки, в нем установленные. Литературный бунт всегда подпитывается ситуацией в обществе: европейская юношеская литература была связана со студенческими волнениями 1960-1970-х годов, Американская – с движением хиппи, а советская молодежная проза – с эпохой оттепели.

Несмотря на разные жизненные и идеологические реалии, между героями-бунтарями есть нечто общее. Юный американец Холден Колфилд из повести Джерома Дэвида Сэлинджера “Над пропастью во ржи” и Ленка Бессольцева из книги В. Железникова “Чучело” равно нетерпимы ко всем проявлениям фальши и лжи в окружающих людях. Попытки самооправдания они ненавидят также в самих себе. Гарантом истины служат откровенные признания и исповеди, в которых герой все выкладывает начистоту. Персонажи нынешней литературы тоже склонны к обличениям и рефлексии, но вот стиль их откровений заметно изменился. На смену исповедальному тону, с характерным для него потоком лирических признаний, пришел ироничный дневниковый стиль с элементами сатиры и комической игры.

Образец подростковой прозы такого рода – повести известной английской писательницы Сью Таунсенд “Тайный дневник Андриана Моула” (пер. с англ. Е. Полецкой. М.: Фантом-Пресс, 2003), “Страдания Андриана Моула” (2004) и др. Они написаны в форме дневниковых записей, которые ведет в режиме “нон-стоп” тринадцати-четырнадцатилетний подросток.

Дневник включает в себя “документы” разного рода: перечни дел и покупок, выписки из книг и газет, письма, расписки, квитанции и анкеты. Из этого житейского мусора восстанавливается картина жизни мальчика, типичная по современным меркам: ссоры между родителями, уход матери из дома, отсутствие у отца постоянной работы, безденежье и обилие неоплаченных счетов, придирки школьных учителей, хлопоты по хозяйству и уход за домашними животными. К этому списку проблем надо добавить подростковые комплексы (по поводу собственной внешности, ума и сексуальности).

Принцип мозаики в изложении событий соответствует разброду мыслей и чувств автора дневника. Сам герой при этом не замечает комических несоответствий. В манере простака он рассказывает о своих бедах ( “Итак, самое худшее случилось: я весь в прыщах, а родители расходятся”) , характеризует окружающих и самого себя (“Читал комиксы до утра. Мы, интеллектуалы, не какие-нибудь обычные люди, нам положено до утра не спать”) .

Подшучивая над своим героем, английская писательница не остается в рамках игры с подростковым сознанием. Наивность Андриана Моула повторяет наивность “англичанина”, “европейца”, “потребителя” (все это разные проявления стереотипов массового сознания). К таким стереотипам относится, например, участие в широко рекламируемой благотворительной деятельности: “Сегодня вспомнил о своем новогоднем решении помогать бедным и необразованным” . Эта помощь заключалась в том, что “добрый” мальчик отнес бедным старые подшивки детских журналов. Вместо благодарности – захлопнутая перед носом дверь. Обиженный Андриан простодушно восклицает: “Вот и помогай бедным после этого” .

Предметом комического абсурда становятся даже демократические права и свободы: они тоже понимаются героем на обывательском уровне. Например, Андриан и его друзья создают носочный комитет, чтобы добиться от руководства школы права носить красные носки. Итогом борьбы становится полный абсурд: “Мы носим красные носки под черными. От этого ботинки жмут, но нам наплевать, потому что принципы превыше всего” .

Создается впечатление, что герой “Дневника Андриана Моула” – персонаж комический, не похожий на бунтарей прежней литературы, но это не так. У героя С. Таунсенд есть своя жизненная позиция, не сводимая к расхожим истинам, рекламе и расчету. Так, став членом общества “Бедные самаритяне”, Андриан поначалу рассчитывает на “вознаграждение” (освобождение от уроков). Удобно и то, что его опекаемый – 89-летний старик ( “у меня надолго не задержится” ). Но простодушный цинизм быстро слетает после знакомства Андриана со старым Бертом. Дневник мальчика пестрит ежедневными записями о хлопотах, связанных с заботой об одиноком человеке. Благотворительность оказывается тяжелым делом, а не рекламным жестом.

Свобода Андриана проявляется также в собственном мнении по поводу общепринятых ценностей. Высказывая свои впечатления о произведениях классической литературы, герой никогда не повторяет чужих слов. Некоторые его оценки выглядит комично (“Читал “Войну и мир”. В целом не плохо”) , но всегда искренне: все прочитанное Андриан соотносит со своей жизнью. Когда родители узнали о проступках сына, в его дневнике появилась запись: “Читаю ” Преступление и наказание” . Это самая правдивая книга на свете “. Книги дают мальчику возможность глубже понять происходящее: “Отцу надо учиться на примерах из великой литературы. Мадам Бовари сбежала от этого идиота доктора Бовари, потому что он не удовлетворял ее нужды” . Когда отец стал недовольно высказываться по поводу соседей-неангличан, Андриан берется читать “Хижину дяди Тома”, чтобы противостоять бытовому проявлению расизма.

Вообще, подросток в современной литературе – это герой идейно подкованный и хорошо осведомленный в социально-политических вопросах. Не последнюю роль здесь играет школа, ученики которой активно обсуждают современные проблемы ( “я не согласен с сахаровским анализом причин возрождения сталинизма. Мы проходим Россию в школе, так что я знаю, что говорю”) . По мере взросления Андриана социальные инвективы становятся в его дневнике все более резкими, а стиль писательницы откровенно сатирическим.

Социальную действительность в своих дневниках оценивают не только герои, но и героини. Популярный “дневниковый” сериал Мэг Кэбот удачно сочетает приемы литературы для девочек и подростковой прозы ( “Дневники принцессы”, “Влюбленная принцесса”, “Принцесса ждет”, “Принцесса на стажировке” и др. Пер. с англ. Е. Денякиной. М.: Астрель, 2005).

В основе сериала сюжет, типичный для девичьей литературы: обыкновенная девочка становится однажды “принцессой”. Это чудо подается в “Дневниках” просто: у девочки объявляется отец – король маленького государства – и требует, чтобы его единственная дочь готовилась стать наследницей трона. Главная интрига в том, что Миа, ученица американской школы им. А. Эйнштейна, вовсе не стремится стать принцессой: ее голова набита математическими формулами, демократическими принципами и феминистскими убеждениями, которые плохо согласуются с королевскими обязанностями. Наследницей трона она соглашается стать при условии, что останется учиться в своей школе. Так создается приятная сердцу читателей ситуация: принцесса ходит в школу, как обыкновенная ученица, и ведет такой же дневник, как многие ее ровесницы.

В этом дневнике она страдает по поводу своей внешности и недостатков, жалуется на учителей и родителей, убивается из-за ссор с подругой и бойфрендом – типичный набор подростковых переживаний, от которых не может защитить даже королевская корона. Углубляться в них автор “Дневников” не хочет, предпочитая этому комическую игру в принцессу-школьницу. Игрой оказывается и сама форма дневника с записями клятв и обещаний, планами на будущее и перечислениями обид. Клятвы не выполняются, обиды забываются, а на смену одним планам приходят другие – все это повод для шуток над подростковой непосредственностью.

По количеству гражданских добродетелей Миа не уступит мальчикам: она толерантна, демократична, социально активна, политически грамотна (обязательный набор для героя современной детской и юношеской литературы). Принцесса участвует в деятельности ученических советов и комитетов, в которых нелицеприятно обсуждаются учителя и директор. Ученики умело пользуются гражданской риторикой и ведут споры по всем правилам политических ток-шоу. Гражданская зрелость и политическая позиция обязательны как для принцессы, так и для каждого ученика американской школы.

То же касается и знаний по практической психологии. Правда, эта область служит у современных авторов поводом для постоянных шуток и издевок. Подростки говорят о себе и своих чувствах, используя термины из брошюр по психологии, и далеко не всегда это выглядит уместно ( “Я застряла где-то в самом низу дерева самоактуализации” ). Юмористический стиль “дневников” основан на игре со стереотипами в поведении современной молодежи, при этом главные герои, вольно или невольно, нарушают эти стереотипы.

Иная тональность звучит в книгах, посвященных душевному миру подростка. В повестях норвежского писателя Клауса Хагерюпа ( “Маркус и Диана” . Пер. В. Дьяконовой. СПб.: Азбука-классика, 2004. “Маркус и девочки”, “Маркус и Сигмунд” – там же, 2005) рассказывается о чувствах и переживаниях тринадцатилетнего Маркуса. И хотя исповедальных монологов в книгах Хагерюпа нет, откровений в них достаточно.

Самым душевным, интимным Маркус делится со своим отцом и другом Сигмундом. Больше всего мальчика волнуют дела сердечные: “За последний год я влюблялся раз сто или больше. По-моему, мое сердце просто уже больше не может. Наверно, для него слишком утомительно так сильно биться все время” . Причина страданий юного Маркуса – постоянная влюбленность, при которой эмоциональный подъем сменяется любовной опустошенностью. Рассказ об этой амплитуде чувств ведется писателем в серьезном, напряженно-лирическом тоне, отличном от юмористического стиля “подростковых дневников”.

Правда, лирика в повести для подростков соседст­вует с пародией и клоунадой, а личное и интимное оказывается предметом коллективного обсуждения. Пытаясь разобраться со своими страстями, Маркус обращается за помощью к друзьям: они вместе читают книги о любви и обсуждают их. Литературный опыт тут же применяется в жизни. Смешно и трогательно, когда современные подростки начинают вести себя на манер классических влюбленных. Так, Сигмунд объясняется девочке от лица своего друга (как делал знаменитый Сирано де Бержерак), а Маркус говорит со своей подругой словами Ромео из трагедии Шекспира. Через чужие и собственные чувства герои открывают для себя “грамматику любви” с ее правилами и закономерностями.

Рассказывая о них, К. Хагерюп старательно избегает “психологических советов”. Его, как настоящего писателя, волнует природа человеческих чувств в их телесном и духовном единстве. Образ девочки вызывает в душе Маркуса чувственные и поэтические ассоциации. Влюбленность пробуждает в нем необыкновенную энергию: Маркус готов к творчеству, подвигу, выдумке, порой самой безумной. Все это позволяет ему почувствовать ритм и смысл жизни. Впечатлительность и эмоциональность, которые часто считаются лишними для подростка, оказываются великим благом для развития его души, и такая эмоциональная отзывчивость роднит Маркуса с бунтарями подростковой литературы.

Полное ощущение жизни и любви возможно лишь тогда, когда человек остается самим собой, – это главная тема книг норвежского писателя. Его герои переодеваются, разыгрывают роли и выступают на сцене, но все это только для того, чтобы максимально выразить себя и свои чувства. Игра служит раскрепощению, помогает избавиться от комплексов и страхов, дает чувство свободы.

Другие проблемы у подростков в современной русской литературе. Создается впечатление, что все они замкнуты глубоко “внутри” и не могут найти свой путь “наружу”. Выходу в мир препятствует окружающая действительность, которая изображается писателями как мрачная и жестокая: “Город накрыт густым слоем дыма. Его можно резать ножом, как студень. Он лежит серой пленкой на снегу, оседает на окнах, проникает в легкие, всасывается вместе с кровью в мозг. Необъяснимое чувство тревоги охватывает каждого, кто попадает сюда впервые” ( Владимир Железников. “Чучело-2, или Игра мотыльков”. М.: Астрель Аст, 2005).

Этим воздухом дышат герои повести, подростки из небольшого провинциального городка. Их жизнь – под стать окружающему мраку: неустроенная, безденежная и бессмысленная. Все ситуации и типажи взяты автором из современной российской жизни, с ее социальным расслоением и бытовой неустроенностью. Рассчитывать на помощь закона или поддержку взрослых подросткам не приходится. Вот они и выкручиваются как могут: лгут, воруют, совершают преступления и рискуют жизнью.

Нежелание думать делает их похожими на мотыльков, легко порхающих над пламенем (этот образ вынесен в название книги). Тот же, кто пытается жить по правде, считается “чокнутым”, “ненормальным”. “Дурой” и “недоделкой” называет себя главная героиня повести Зойка, страдающая от неразделенной любви. Ее избранник – модный музыкант, избалованный всеобщим вниманием. Когда он совершил преступление, Зойка готова на все, чтобы защитить любимого от милиции и суда. Такая любовь, как водится в русской литературе, спасает преступника. Но даже благополучный конец не может развеять мрак, царящий в книге. Все положительные герои в ней кажутся тяжело больными. Если в повести “Чучело” девочка выглядела ненормальной только в глазах ее одноклассников, то в “Чучело-2” героиня действительно больна: у нее сломлена психика, разрушено здоровье. “Жестокий реализм” Железникова оказывается жестоким прежде всего по отношению к современным подросткам: им отказано в праве быть нормальными людьми.

Таким же безумным кажется стиль писателя, истеричный, надрывный: “Заорала на себя: “Идиотка чокнутая!.. Балда!.. Дебилка последняя! Кричу, кричу на себя, реву и слезы размазываю”” . Попытка изобразить героев иными оборачивается штампами: “Лицо ее осветилось чудным светом. Оно потеряло свой обычно глуповатый вид, вечно блуждающая глуповатая улыбка исчезла, глаза засияли восторгом” . Трудно сказать, что страшнее в таком описании: “придурковатая улыбка” или трафаретное “глаза засияли восторгом”. В любом случае в таком портрете “героя нашего времени” мало человеческого.

Об “утрате человеческого” много пишет Альберт Лиханов. Все то, что выходит из-под пера этого общественного деятеля, относится скорее к публицистике, чем к художественной литературе: автор открыто высказывает свое мнение по поводу сегодняшней жизни. Темы для своих произведений он выбирает всегда самые болезненные. В повести “Никто” (М.: Астрель, 2002) ребенок из детского дома пытается встать на ноги, связывается с криминалом и в итоге гибнет. Окружающие взрослые относятся к нему по пословице: “Ты никто и звать тебя никак” (слово “никто” вынесено в название повести).

А как относится сам писатель к своему многострадальному герою? Для описания его чувств и ощущений Лиханов часто пользуется словом “корежило” ( “корежило, прерывало дыхание, выбивало нездоровую бесстрастную слезу” ). Ребенок уподобляется темной, земляной силе, из которой пытается пробиться что-то человеческое. Лишены человеческого и остальные герои, среди которых родители, воспитатели, соседи, работодатели. Широкие обобщения и суровые оценки – особенность высокопарного стиля Лиханова. Создается впечатление, что ребенок и его судьба – это только повод для личных откровений и субъективных оценок, которые подаются как безусловная истина.

О том, что ребенок забыт писателем, свидетельствует и манера рассказа с усиленным набором негативных образов и агрессивных интонаций: “одному подняться над другими, выхватить насильственное право властвовать не талантом, а бесстыжей готовностью оболгать, оговорить, загнать в тупик наглостью, нахрапом, провокацией, обманом” . “Нахрапом” ведут себя не только взрослые, но и Дети в книгах Лиханова: “Они орали, они свистели, они – все до единого – были против меня, а моя-то наивная душа ждала их милосердия” . Милосердия ждет не только душа героя, но и душа ребенка-читателя, для которого Лиханов издает свои книги. Выбрав роль судьи и обличителя, писатель сам оказался среди тех, кто “корежит”, какими бы благородными целями это ни прикрывалось.

О том, что происходит с душами современных детей, написана повесть Елены Мурашовой “Класс коррекции” (М.: Самокат, 2007). Герои Мурашовой – это ученики класса коррекции, которых и они сами, и окружающие считают “уродами”, людьми второго сорта. Реальность нашей жизни такова, что “уродами” детей делает не природа, а взрослые: циничные завуч и директор школы, равнодушные учителя, тщеславные родители: все они стараются отделить благополучных учеников от “детей-люмпенов”. В отношении к таким детям существуют устойчивые стереотипы, которые писательница пытается разрушить.

Делается это разными путями. Прежде всего, самой формой повествования: рассказ в повести ведется от лица Антона, ученика класса коррекции. Рассказ мальчика, которого в школе считают “психом”, отличается безупречностью стиля, точностью описаний и глубиной характеристик. Прием контраста (высокохудожественная речь от лица героя-“идиота”) знаком по повести Саши Соколова “Школа для дураков”. Своему герою, ученику школы-интерната для слаборазвитых, автор этой замечательной книги доверяет полностью: весь мир в повести мы видим глазами мальчика, и такое доверие к ребенку-изгою невероятно трогательно. Иное в “Классе коррекции”: здесь рассказчику “помогает” взрослый автор. В его изложении передаются разговоры учителей и завуча. Каждый такой разговор – это обвинительный документ против тех, кто нарушает свой учительский долг, прикрываясь риторическими рассуждениями.

Авторское слово выводит рассказ в открытую публицистику, с характерными социальными инвективами. Но для читателей повести важнее другое, то, что скрыто, неочевидно и открывается только литературой, а не публицистикой, – это внутренний мир героев-подростков. Сюжетным толчком для его раскрытия становится приход в класс нового ученика-инвалида Юры Малькова. Физическая ущербность не мешает особой духовной силе, которую почувствовали в новичке остальные ребята. У Антона сразу возникает вопрос: откуда эта сила, кто или что стоит за ней? Оказалось, что это не крутые родители и не вера, а способность скрываться от реальности в мире, где безногие могут ходить, слепые видеть, а слабые находить защиту.

Изображение мира осуществившихся желаний хорошо знакомо детской литературе. У прежних авторов такой мир был подчеркнуто сказочным, условным, у новых – фэнтезийным, магическим, как бы “реальным”. Вот туда-то и зовет Юра своих одноклассников. Их ждут там ковбои, рыцари и спящие принцессы – все персонажи отроческих видений и грез. Но насладиться этой романтикой Е. Мурашова не дает: мир мечтаний в ее изображении противопоставлен реальному, и этим он подчеркнуто вторичен. Как говорит Антон, вернувшись оттуда: “Мне было весело и интересно. Мне было холодно” . Холодно потому, что все правила игры в фэнтезийных мирах давно прописаны и приходится играть только чужие роли.

Поэтому Антон предпочитает не притрагиваться к чужому мечу и чужой славе. Тем самым он теряет свой единственный шанс стать успешным. Перед нами “герой, который почему-то отказывается быть героем”, решает остаться среди реальных людей и реальных проблем. О том, какие они, мальчик знает не понаслышке – ученику из класса коррекции пришлось не раз столкнуться с социальной несправедливостью. Именно поэтому он и его одноклассники пытаются что-то изменить в нашей сегодняшней жизни, где без взаимной поддержки и помощи обойтись нельзя. Возможно, что именно в таком характере писательница Мурашова увидела черты “героя нашего времени”.



Откровения подростка