Михаил Михайлович Зощенко

Михаил Михайлович Зощенко, советский писатель-сатирик, родился в 1894 году в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника Михаила Ивановича Зощенко и Елены Иосифовны Суриной, за домашними заботами успевавшей писать и печатать рассказы из жизни бедных людей в газете “Копейка”. Хотя нам хорошо известно, что родился он именно в Петербурге, но в своей первой биографии, напечатанной в сатирическом журнале “Бегемот”, Зощенко обронил такую странную фразу: “Я не знаю, где я родился. Или в Полтаве, или в Петербурге. В одном документе сказано так, в другом – этак. По-видимому, один из документов – “липа”. Который из них липа, угадать трудно, оба сделаны плохо”. Вроде бы это шутка. Но ввернул ее Зощенко неспроста. Не для того, чтобы выудить из читателя очередную “порцию смеха”. В упоминании Полтавы, как возможного места своего рождения, видел молодой Зощенко для всех пока еще тайный, но для него самого представлявшийся уже явным великий и роковой смысл… Близ Полтавы родился и обучался в одном классе с Андреем Зощенко, двоюродным дедом писателя, Николай Васильевич Гоголь, человек, который служил образцом для Зощенко и сравнение, с которым Зощенко никогда не покоробило бы.

Дело в том, что Зощенко ужасно не любил и оскорблялся, когда его сравнивали с другими писателями-сатириками, такими как Аверченко, Чехов, Ильф и Петров. Зощенко не равнял себя с Гоголем. Он видел лишь общность взглядов, а потому уже в молодые годы подозревал будущую схожесть судьбы. Итак, где бы Михаил Михайлович не родился, но с раннего возраста, а особенно после смерти отца (Зощенко тогда было 12 лет), когда Елена Иосифовна, страдая от унижения, обивала пороги присутственных мест с просьбой о пособии для своих восьмерых детей, будущий писатель уже отчетливо уяснил, что мир, в котором ему довелось родиться, устроен несправедливо, и при первой же возможности отправился этот мир изучать.

Контролер поездов на железнодорожной линии Кисловодск – Минеральные воды; в окопах 1914 года – командир взвода, прапорщик, а в канун Февральской революции – командир батальона, раненый, отравленный газами, кавалер четырех боевых орденов, штабс-капитан; при Временном правительстве – начальник почт и телеграфа, комендант Главного почтамта в Петрограде; после Октябрьской революции – пограничник в Стрельне, Кронштадте, затем добровольцем пришедший в Красную Армию, командир пулеметной команды и полковой адъютант на Нарвском фронте; после демобилизации, из-за болезни сердца, порока, приобретенного в результате отравления газами, – агент уголовного розыска в Петрограде, инструктор по кролиководству и куроводству в совхозе Маньково Смоленской губернии, милиционер в Лигово, снова в столице – сапожник, конторщик и помощник бухгалтера в Петроградском порту. Вот перечень того, кем был и что делал Зощенко, куда бросала его жизнь, прежде чем сел он за писательский стол. Этот перечень необходим.

За сухими строчками зощенковского сказа проглядывается время, которое для многих живущих тогда людей было временем неслыханных испытаний, временем голода, тифа и безработицы. Зощенко видел этих людей, варился в самой их гуще. Он хотел узнать, как живет и чем дышит прошедший через многовековое рабство его народ, и он это узнал: за несколько лет скитаний он увидел и услышал столько, сколько в спокойное, неторопливое время никогда бы не увидел и не услышал даже за пятьдесят лет.

Он был на редкость восприимчив к чужому образу мыслей, что не только помогло ему разобраться в разных точках зрения на происходящую в стране социальную ломку, но и дало возможность постичь нравы и философию улицы. И не ходил он по людям с карандашом. Сами люди, расталкивая друг друга, наперебой рвались к нему на карандаш и становились героями его произведений.

Значительное место в творчестве Зощенко занимают т. н. фельетоны, в которых писатель непосредственно откликается на реальные события дня. Но, однако, ему также принадлежат крупные произведения, разнообразные по жанру и манере повествования, написанные в основном в 30-е, 40-е годы. Прославился же он исключительно за счет своих рассказов (фельетонов), которых он написал больше тысячи.

Наиболее известные среди них: “Аристократка”, “Баня”, “История болезни”, “Нервные люди”, “Галоша”, “Монтер”. На рубеже 20-30-х годов литературные дела у Зощенко обстояли вполне благополучно. Журналы дрались за право печатать его рассказы, книги выходили одна за другой. Именно в это время Зощенко в очередной своей автобиографии твердой рукой пишет: “Я родился в Ленинграде (Петербурге)” . Не был бы Зощенко самим собой, если бы не его манера письма. Этот язык, словно прорвав веками державшую его плотину, затопил тогда вокзалы и площади, присутственные места и рынки, залы для театральных представлений.

Это был неизвестный литературе, а потому не имевший своего правописания язык. Он был груб, неуклюж, бестолков, но – затыкай или не затыкай уши, он существовал. Живой непридуманный, сам собой сложившийся, пусть скудный по литературным меркам, а все-таки – тоже! – русский язык.

Зощенко был наделен абсолютным слухом и блестящей памятью. За годы, проведенные в гуще бедных людей, он сумел проникнуть в тайну их разговорной конструкции, с характерными для нее вульгаризмами, неправильными грамматическими формами и синтаксическими конструкциями, сумел перенять интонацию их речи, их выражения, обороты, словечки – он до тонкости изучил этот язык и уже с первых шагов в литературе стал пользоваться им легко и непринужденно. В его языке запросто могли встретиться такие выражения, как “плитуар”, “окромя”, “хресь”, “етот”, “в ем”, “брунеточка”, “вкапалась”, “для скусу”, “хучь плачь”, “эта пудель”, “животная бессловесная”, “у плите” и т.

Д. Отчасти именно этим он и добивался комического эффекта и небывалой популярности среди обычных людей. Но Зощенко – писатель не только комического слога, но и комических положений.

Комичен не только его язык, но и место, где разворачивалась история очередного рассказа: кухня, баня, рынок, трамвай – все такое знакомое, свое, житейски привычное. И сама история: драка в коммунальной квартире из-за дефицитного ежика, ерунда с бумажными номерками в бане, случай в трамвае, когда пассажира выпроводил из транспорта его же племянник-кондуктор за нежелание платить. Автор как будто бы торчит за спиной человека; все-то он видит все-то он знает, но не гордится – вот, мол, я знаю, а ты нет, – не возносится над окружающими. В том-то и состояла печальная судьба авторов, стремившихся писать “под Зощенко”, что они, по меткому выражению К. Федина, выступали просто как плагиаторы, снимая с него то, что удобно снять, – одежду.

Однако они были далеки от постижения существа зощенковского новаторства в области сказа. Зощенко сумел сделать сказ очень емким и художественно выразительным. Герой-рассказчик только говорит, и автор не усложняет структуру произведения дополнительными описаниями тембра его голоса, его манеры держаться, деталей его поведения. Однако посредством сказовой манеры отчетливо передаются и жест героя, и оттенок голоса, и его психологическое состояние, и отношение автора к рассказываемому. То, чего другие писатели добивались введением дополнительных художественных деталей, Зощенко достиг манерой сказа, краткой, предельно сжатой фразой и в то же время полным отсутствием “сухости”.

Некоторые специфически зощенковские обороты комической речи так и остались в русской литературе афоризмами: “будто вдруг атмосферой на меня пахнуло”, “оберут как липку и бросят за свои любезные, даром что свои родные родственники”, “подпоручик ничего себе, но сволочь”, “нарушает беспорядки”. Зощенко, пока писал свои рассказы, сам же и ухохатывался. Да так, что потом, когда читал рассказы своим друзьям, не смеялся никогда. Сидел мрачный, угрюмый, как будто не понимая, над чем тут можно смеяться.

Нахохотавшись во время работы над рассказом, он потом воспринимал его уже с тоской и грустью. Воспринимал как другую сторону медали. Зощенко был верным последователем гоголевского направления в русской литературе, продолжая, отчасти его линию “маленького человека”.

Если внимательно вслушаться в его смех, нетрудно уловить, что беззаботно-шутливые нотки являются только лишь фоном для нот боли и горечи. За внешней непритязательностью того или иного рассказа, который на первый, поверхностный взгляд мог показаться и мелким по теме и пустяковым по мысли, за всеми его шуточками, остротами и курьезами, призванными, казалось бы, только повеселить читателя, у него всегда таилась взрывчатой силы остронасущная, живая проблема дня. Зощенко имел особое чутье на малейшие колебания и перепады в общественной атмосфере.

Он безошибочно верно улавливал жизненно главный вопрос, именно тот, как раз сегодня вставал перед массой людей. Герой Зощенко – обыватель, человек с убогой моралью и примитивным взглядом на жизнь. Этот обыватель олицетворял собой целый человеческий пласт тогдашней России. Зощенко же во многих своих произведения пытался подчеркнуть, что этот обыватель зачастую тратил все свои силы на борьбу с разного рода мелкими житейскими неурядицами, вместо того, чтобы что-то реально сделать на благо общества.

Но писатель высмеивал не самого человека, а обывательские черты в нем. “Я соединяю эти характерные, часто затушеванные черты в одном герое, и тогда герой становиться нам знакомым и где-то виденным” , – писал Зощенко. Своими рассказами Зощенко как бы призывал не бороться с людьми, носителями обывательских черт, а помогать им от этих черт избавляться. И еще, насколько возможно, облегчить их заботы по устройству сносного быта.

Порой повествование довольно искусно строится по типу известной нелепицы, сказа, начинающейся со слов “шел высокий человек низенького роста”. Такого рода нескладицы создают определенный комический эффект. Сказ часто строится как бы в виде непринужденной беседы с читателем, а порою, когда недостатки приобретали особенно вопиющий характер, в голосе автора звучат откровенно публицистические ноты. В сатирических рассказах Зощенко отсутствуют эффектные приемы заострения авторской мысли – он редко делает выводов после рассказа, а даже если и делает, но одно-два предложения – сам, мол, думай в чем там дело.

Часто в рассказах присутствует герой-рассказчик, мещанин, от имени которого ведется повествование и который не только опасался открыто декларировать свои воззрения, но и старался нечаянно не дать повода для возбуждения о себе каких-либо предосудительных мнений. В таких маленьких шедеврах, как “На живца”, “Аристократка”, “Баня”, “Нервные люди”, “История болезни” и других, автор как бы срезает различные социально-культурные пласты, добираясь до тех слоев, где гнездятся истоки равнодушия, бескультурья, пошлости. Так, герой “Аристократки” (1923) увлекся одной особой в фильдекосовых чулках и шляпке. Пока он “как лицо официальное” наведывался в квартиру, а затем гулял по улице, испытывая неудобство оттого, что приходилось принимать даму под руку и “волочиться, что щука”, все было относительно благополучно. Но стоило герою пригласить аристократку в театр, “она и развернула свою идеологию во всем объеме”.

Увидев в антракте пирожные, аристократка “подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет”. Дама съела три пирожных и тянется за четвертым. Тут ударила мне кровь в голову.

Ложи, – говорю, – взад!

После этой кульминации события развертываются лавинообразно, вовлекая в свою орбиту все большее число действующих лиц. Как правило, в первой половине зощенковской новеллы представлены один-два, много – три персонажа. И только тогда, когда развитие сюжета проходит высшую точку, когда возникает потребность и необходимость типизировать описываемое явление, сатирически его заострить, появляется более или менее выписанная группа людей, порою толпа.

Так и в “Аристократке”. Чем ближе к финалу, тем большее число лиц выводит автор на сцену. Сперва возникает фигура буфетчика, который на все уверения героя, жарко доказывающего, что съедено только три штуки, поскольку четвертое пирожное находится на блюде, “держится индифферентно”.

– Нету, – отвечает, – хотя оно и в блюде находится, но надкус на нем сделан и пальцем смято”. Тут и любители-эксперты, одни из которых “говорят – надкус сделан, другие – нету”. И, наконец, привлеченная скандалом толпа, которая смеется при виде незадачливого театрала, судорожно выворачивающего на ее глазах карманы со всевозможным барахлом. В финале опять остаются только два действующих лица, окончательно выясняющих свои отношения. Диалогом между оскорбленной дамой и недовольным ее поведением героем завершается рассказ. А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном: – Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег – не ездют с дамами. А я говорю: – Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение. Как видим, обе стороны обижены.

Причем и та, и другая сторона верит только в свою правду, будучи твердо убеждена, что не права именно противная сторона. Герой зощенковского рассказа неизменно почитает себя непогрешимым, “уважаемым гражданином”, хотя на самом деле выступает чванным обывателем. Странная ситуация возникает в рассказе “Нервные люди” (1925).

Для нас она, конечно, странная, но для того времени это была, наверное, обыденная сцена. Итак, действие в этом рассказе разворачивается в коммунальной квартире. Не поделили ежик.

” Народ, – пишет Зощенко, – Уж очень нервный. Расстраивается по пустякам. Горячится. И через это дерется грубо, как в тумане” . Все жильцы тут же сбегаются на кухню, где спор произошел. Появился и инвалид Гаврилыч: – Что, говорит, за шум, а драки нету? Тут сразу после этих слов и подтвердилась драка. Началось. Инвалида огрели по лысине сковородкой, отчего он свалился на пол и пролежал там, скучая, до окончания драки. Кончилось тем, что явилась милиция, и, в итоге, всех оштрафовали, а тому, который Гаврилыча изувечил, дали шесть месяцев.

Итог подводят слова автора: “Это справедливо, братцы мои. Нервы нервами, а драться не следует” . В принципе, немногие рассказы Зощенко имеют прямое отражение авторской мысли. В основном, так и заканчиваются, чуть ли не на полуслове – читателю предоставляется самому возможность делать выводы. Похожая ситуация разворачивается в рассказе “Стакан” (1923). Начинается действие с того, что главного героя приглашают на поминки его друга.

“А народу приперлось множество. Родственники всякие. Деверь тоже, Петр Антонович Блохин. Ядовитый такой мужчина со стоячими кверху усиками” . Кульминация наступает, когда главный герой нечаянно ударяет свой стакан о сахарницу, отчего он дает небольшую трещинку. “Я думал, не заметят. Заметили дьяволы”. Казалось бы, ерунда, но скандал поднялся ужасный. Вдова покойного как накинулась на нашего главного героя. И “деверь, паразит” поддакивает: “Таким, говорит, гостям прямо морды надо арбузом разбивать”. Как и в предыдущем рассказе поднялась ругань, грохот – главного героя выгнали с поминок.

Такие вот поминки получились! Вместо того чтобы почтить память покойного, подняли ужасный скандал. Но это еще не конец – вдова, в довершение ко всему, подала на нашего героя в суд, причем на на вышеупомянутом стакане непонятным образом появилось еще несколько трещин.

Пришлось платить нашему герою – ничего не поделаешь. Думаю оба рассказы похожи по своей идее и высмеивают бытовое бескультурье. Ну, в самом деле, если уж пригласил на поминки, то будь готов к понесению каких-то убытков. С другой стороны, жизнь, конечно, была тяжелая, нервы у всех были на пределы. Оба рассказа призывают держать себя в руках и не кипятиться по пустякам.

В рассказе “Монтер” (1927) в центре внимания – опять “маленький человек”, монтер театра Иван Кузьмич Мякишев. И очень уж этого монтера оскорбил тот факт, что во время фотографирования, в центр “на стул со спинкой” посадили тенора, а его, монтера, “пихнули куда-то сбоку”. Затем, когда ему захотелось устроить пару билетов на очередной концерт для своих знакомых, ему было отказано, отчего он еще больше оскорбился и возьми, да выключи свет во всем театре. “Тут произошла, конечно, фирменная неразбериха. Управляющий бегает. Публика орет. Кассир визжит, пугается, как бы у него деньги в потемках не взяли”. Из ситуации вышли, посадив знакомых девиц монтера на “выдающиеся места” и продолжив спектакль.

Автор же заканчивает своей типичной фразой: “Теперь и разбирайтесь сами, кто важнее в этом сложном театральном механизме”. Опять же, как и во многих других рассказах, глобальная проблема показана на примере частного случая. Рассказ с одной стороны учит тому, что каким бы по важности человек ни был, к нему надо относиться уважительно. С другой стороны, каждый человек должен объективно оценивать свою значимость в этой жизни, ну ведь, правда, не сажать же монтера в центр, а тенора где-то сзади! В какой то мере в этом рассказе высмеивается, один из самых негативных пороков человека – зависть. Относительно этого рассказа я слышал такое мнение, что столкновение монтера, возмущенного тем, что на карточку театральной труппы его снимают “мутно не в фокусе”, с оперным тенором оказывается отражением борьбы Зощенко с “высокопоставленными заказчиками “красного Льва Толстого” за свое право работать в “неуважительной, мелкой форме”.

Довольно сильно отличается Зощенко 20-х от Зощенко 30-х годов. Рассказ и фельетон 30-х годов строятся Зощенко на иных композиционных началах не потому, что исчезает такой важный компонент новеллы прежних лет, как герой-рассказчик. Теперь персонажам сатирических произведений начинает противостоять не только более высокая авторская позиция, но и сама среда, в условиях которой пребывают герои. Это социальное противостояние и двигает, в конечном счете, внутренние пружины сюжета. Наблюдая, как попираются всевозможными чинушами, волокитчиками, бюрократами честь и достоинство человека, писатель возвышает свой голос в его защиту.

Нет, гневной отповеди он, как правило, не дает, но в предпочитаемой им грустно-иронической манере повествования возникают мажорные интонации, проявляется твердая убежденность оптимиста. Порой зощенковскому герою очень хочется идти в ногу с прогрессом. Поспешно усвоенное современное веяние кажется такому уважаемому гражданину верхом не просто лояльности, но образцом органичного вживания в революционную действительность. Стремление это, достигшая уже гротесковой степени, с едким сарказмом изобличено в рассказе “История болезни” (1936).

Здесь описаны быт и нравы некоей особенной больницы, в которой посетителей встречает на стене жизнерадостный плакат : “Выдача трупов от 3-х до 4-х” , а фельдшер вразумляет больного, которому не нравится это объявление, словами: “Если, говорит, вы поправитесь, что вряд ли, тогда и критикуйте”. В рассказе Зощенко “История болезни”, как и в большинстве других его рассказов, весьма непривлекательная действительность с большим юмором показывается через восприятие “простого” обывателя. Этот “маленький” человек попал как бы в механизм большой бюрократической машины – в больницу. С ним никто не считается, не задумывается о его чувствах, эмоциях, и, в общем-то, никого даже не волнует чем все закончится: выздоровеет он или нет. И когда он, этот маленький человек, пытается как-то заявить о себе, то наталкивается на полное равнодушие и даже хамство этих бюрократических “винтиков”.

Да, именно, бюрократов, потому что это не медики, дававшие клятву Гиппократа. Это чиновники, действующие по определенной программе! Принимающий фельдшер сильно удивляется, что тяжело больно еще и разговаривает; медсестра недоумевает, что он привередничает и не желает раздеваться при женщине и садиться в одну с ней ванную на “обмывочном пункте”. В огромной палате лежат около тридцати больных с разными болезнями, причем и выздоравливающие, и тяжело больные.

И никого не волнует, что они могут заразиться друг от друга. Так и наш больной “маленький человек” в конце концов, поступив в больницу с брюшным тифом, захворал еще и коклюшем. Даже сестричка удивилась, какой у него двужильный организм, – это надо же – поправился!

Получается, что надеяться в жизни можно только на себя, не полагаясь на это государство с его казенной помощью!? В этом рассказе, впрочем, как и во многих других, не дается веского повода для возбуждения скандала, потому что читателю дается понять, что главному герою просто не повезло, он просто попал не в ту больницу: “Мне попалась какая-то особенная больница, где мне не все понравилось”. Тем не менее, думается, здесь скрыт намек на то, что это не просто частный случай, а повседневная действительность того времени. К концу своего литературного пути у Зощенко все чаще стали появляться более объемные произведения. Это повести – “Мишель Синягин” (1930), “Возвращенная молодость” (1933), “Голубая книга” (1934), “Керенский” (1937), “Тарас Шевченко” (1939), а также пьесы сатирического характера – “Парусиновый портфель” (1939), “Пусть неудачник плачет” (1946). Некоторые произведения Зощенко (повесть “Перед восходом солнца”, 1943 и др.

) подверглись резкой критике в печати. Зощенко писал в эту пору М. Сломинскому: “Чертовски ругают… Невозможно объясниться. Я только сейчас соображаю, за что меня (последний год) ругают – за мещанство! Покрываю и любуюсь мещанством! Эва, дела какие! Черт побери, ну как разъяснишь? Тему путают с автором… В общем, худо, Мишечка! Не забавно. Орут. Орут. Стыдят в чем-то. Чувствуешь себя бандитом и жуликом…” Писатель перевел повести финского писателя Майю Лассила “За спичками” и “Дважды рожденный”. Книги Зощенко многократно переиздавались, переводились на иностранные языки. Награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалями.

Вообще на долю Михаила Михайловича Зощенко выпала слава, редкая для человека литературной Профессии. Ему понадобилось всего лишь три-четыре года работы, чтобы в один прекрасный вдруг ощутить себя знаменитым не только в писательских кругах, но и в совершенно не поддающейся учету массе читателей. Книги его исчезали с прилавков с молниеносной быстротой. Со всех эстрадных подмостков под восторженный смех публики читали Зощенко.

Бешеная популярность Зощенко мне теперь неудивительна. В процессе работы над докладом, я прочитал довольно много его рассказов – и просто не мог оторваться! И вот – август 1946 года.

Опубликованный в журнале “Мурзилка” очень смешной, а главное, совершенно невинный детский рассказ “Приключение обезьяны”, переизданный затем в трех книгах и уже после напечатанный журналом “Звезда” (кстати, без ведома автора), становится вдруг криминальным, а вместе с ним криминальным становится и все творчество Зощенко. Опаленный невиданной в истории русской литературы славой писателя, которого знали все – от вчерашнего ликбезовца до академика, и не уронивший эту славу на протяжении двух десятилетий, в постановлении ЦК ВКП (б) “О журналах “Звезда” и “Ленинград” и одноименном докладе Жданова, Зощенко будет заклеймен как “пошляк”, “хулиган” и “подонок русской литературы”. Его изгоняют из союза писателей, и его имя, заполучив статус бранного слова, выпадает из литературного обихода. Многие думали, что и он сам “выпал” из жизни. Но он прожил еще двенадцать мучительных лет.

А в 1953 году, пережив великое надругательство над свои именем, униженный и опозоренный, Зощенко будет составлять последнюю в своей жизни автобиографию. Угадать, какой город будет назван им как место рождения, не сложно – Полтава. Нет, Зощенко не равнял себя с Гоголем. Он сравнивал с его судьбой свою…

Как-то, размышляя об этом, Зощенко занес в свою записную книжку: “Гоголь ожидал, что его не поймут. Но то, что случилось, превзошло все его ожидания”. Эту запись можно вполне отнести и к самому Зощенко. Но Зощенко не забыт.

Как бы не клеймили его позором те же советские писатели середины века, Зощенко до сих пор читают и любят, его рассказы актуальны и по сей день, может быть только не в такой степени, как раньше. В чем-то, даже, по-моему, значимость любого писателя определяет время. А то, что Зощенко не забыли и его рассказы до сих пор читают наши современные юмористы-сатирики, такие как Жванецкий и Задорнов, говорит о многом.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 votes, average: 5.00 out of 5)

Михаил Михайлович Зощенко - Школьные сочинения


Михаил Михайлович Зощенко