Композиционная роль сна Татьяны в романе А. С. Пушкина “Евгений Онегин”

Сон Татьяны в пятой главе пушкинского романа “Евгений Онегин” – самое загадочное место во всем произведении. Эпиграф к этой главе (“О, не знай сих страшных снов ты, моя Светлана!”) взят из известной баллады Жуковского “Светлана”, главная героиня которой засыпает и видит различные ужасы. Существует также традиция сравнения сна Татьяны со сном Наташи из баллады “Жених”, которая была написана Пушкиным примерно в то же время, что и пятая глава (правда, в балладе Наташа только описывает действительность, выдавая ее за страшный

сон). Однако обе баллады (и Жуковского, и Пушкина) заканчиваются благополучно (Наташа разоблачает злодея в финале, а Светлана просыпается и узнает о возвращении своего жениха; кошмарные сны не имеют продолжения и никакого влияния на последующую жизнь героинь), тогда как сон Татьяны – зловещий знак ее судьбы (Татьяна недоумевает и во сне, и после пробуждения, ищет толкование сна в соннике). Сновидение Татьяны – вещее (в творчестве Пушкина не раз встречались такие сны: например, видел Пугачева в пророческом сне Гринев).

Татьяна верила в приметы (“…предчувствий горестных полна, ждала несчастья уж она”),

святочные гадания (которые сулили ей утраты в ту зиму). Хотя Татьяна и находила тайную прелесть “в самом ужасе”, ворожить она не решилась, положив зеркальце под подушку (здесь существует явная параллель со Светланой, которая гадала с зеркалом, о чем и упоминает Пушкин в этой строфе). Снится ей “чудный сон”: она “идет по снеговой поляне” (вообще, сама пятая глава начинается с описания зимних пейзажей; “Татьяна… с ее холодною красою любила русскую зиму…”). Тема зимы будет сопровождать героиню все время. В Москву, “на ярманку невест”, она поедет по зимнему пути (но в тот момент Татьяна уже не рада “проказам матушки зимы”, ей страшно). Встреча Татьяны и Евгения в Петербурге происходит в это же время года, а сама она при встрече с Онегиным “окружена крещенским холодом”, и холод этот – броня Татьяны. Так от любви к зиме она переходит к страху перед ней, а потом зима (равнодушие и усталость) поселяется внутри нее. Отзовется в реальной жизни и еще один мотив из сна: Татьяна видит “дрожащий, гибельный мосток”; потом она на пути в Москву заметит, как “мосты забытые гниют”.

В хижине, куда затем попадает Татьяна, – веселье (яркий свет, “крик и звон стакана”). Но Пушкин сразу говорит: “Как на больших похоронах”, что и не предвещает героине ничего хорошего, и одновременно намекает на потустороннюю силу. Действительно, пируют там страшные чудища: “один в рогах с собачьей мордой”, “другой с петушьей головой”, “ведьма с козьей бородой”, “карла с хвостиком” и т. д. Но главное, кроме них, Татьяна видит и того, кто “мил и страшен ей”, Евгения, и причем в роли “хозяина” (все ему подчиняются), атамана шайки нечисти, который затем убивает Ленского. В этот момент Татьяна просыпается и сразу видит Ольгу, которая являет собой полный контраст (“…Авроры северной алей и легче ласточки…”) мрачному сну с убийством ее, Ольги, суженого; эта ситуация отражается позже: после действительного убийства Ленского Ольга очень быстро оправляется и выходит замуж за улана (“Увы! невеста молодая своей печали неверна. Другой увлек ее вниманье…”), в противоположность Татьяне (“Но я другому отдана; я буду век ему верна”).

Сон этот интригует Татьяну, она ищет ответа у Мартына Задеки, ей непонятен, загадочен и сам Онегин, она не может постичь его сущность. Ответ (или это опять неверный ответ?) она найдет гораздо позже, когда, разглядывая книги Онегина в его доме, скажет: “Уж не пародия ли он?” Но в этот момент (в пятой главе) Татьяна находит решение прямо противоположное. Во всей главе Онегин обрисован самыми мрачными красками: он и лихой молодец, предводитель шайки домовых, герой тех книг, которые описаны в третьей главе:

Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы, И стал теперь ее кумир Или задумчивый Вампир, Или Мельмот, бродяга мрачный, Иль Вечный жид, или Корсар, Или таинственный Сбогар.

Онегин повторяет некоторые жесты этих героев во сне Татьяны (хотя она сама с этими произведениями незнакома). Еще в третьей главе Онегин предстает перед Татьяной “грозной тенью”, “блистая взорами” (в ее сне он “взорами сверкает”, “дико… очами бродит”). Когда же Онегин увлекает ее в угол и “клонит голову свою к ней на плечо”, он предположительно играет роль Вампира, обреченного питаться кровью молодых и прекрасных женщин, которых он любит. В романе “Жан Сбогар” также есть похожая ситуация: героиня рассказывает своему жениху ужасный сон, в котором она тоже была среди всякой нечисти, а повелевал ею ее жених. Действительно, в сновидении Онегин воистину “сатанический урод” и “демон” (слова эти появляются в восьмой главе, указывая, скорее всего, на сон Татьяны).

Другая часть пятой главы посвящена именинам Татьяны, которые по описанию тесно связаны с ее сном. Гости, съехавшиеся на праздник, удивительно напоминают адских созданий из сна (например, “уездный франтик Петушков” – “другого с петушьей головой”, а остальные – “Буянов, в пуху, в картузе с козырьком”, “Флянов… обжора, взяточник и шут”, “мосье Трике, остряк, недавно из Тамбова, в очках и в рыжем парике” – настолько нелепы и смешны, что похожи на описания тех “домовых”). В хижине – “лай, хохот, пенье, свист и хлоп, людская молвь и конский топ”, у Татьяны – “толкотня”, “тревога”, “лай мосек”, “чмоканье девиц”, “шум”, “хохот”, “давка”, “поклоны”, “шарканье гостей”; во сне героини – “крик и звон стакана”, на именинах – “рюмок звон”, “никто не слушает, кричат”. Но и на этом пиру Онегин проявляет свою демоническую сущность: сердитый на весь мир, он решает “отмстить” Ленскому (непонятно за что, ведь он сам согласился приехать), а результатом его плохого настроения является дуэль, глупая и никому не нужная. При описании состояния героини и во сне, и на празднике (она равно чужая и там, и здесь) употребляются похожие эпитеты, а одна фраза (“Татьяна чуть жива”) повторяется дословно. Кстати, на ее вопрос в письме к Онегину: “Кто ты, мой ангел ли хранитель или коварный искуситель…” – дан достаточно ясный и однозначный ответ. Пушкин и раньше называл Онегина “искусителем роковым” (и это отчасти правда: в последней главе Татьяна действительно подвергнется большому искушению), а Ленский считает его “развратителем”. Единственное светлое место для Татьяны во всей пятой главе – строфа тридцать четвертая, где “взор… очей” Онегина “был чудно нежен”.

Итак, в день именин самой светлой героини совершается вакханалия самых черных сил зла (причем эпиграф еще раз подчеркивает это: светлая героиня (Светлана) – “страшные сны”).

Тема сна будет сопровождать Онегина на протяжении всего романа. Резко контрастирует его “сладостный, безгрешный сон” после получения письма Татьяны и “страшный, непонятный сон”, в котором он чувствует себя на дуэли (он горько будет сожалеть об этой “минуте мщенья” на балу, да и Оленьку тот котильон томил, “как тяжкий сон”). Не зря он проспал время дуэли (“…Еще над ним летает сон”). Затем этот мотив появляется в восьмой главе, после встречи Онегина и Татьяны. Он вспоминает: “…Та девочка… иль это сон?..”, он спрашивает себя: “Что с ним? в каком он странном сне!”

Как ранее Татьяна, Онегин полон недоумения: та, что раньше казалась такой простой, такой доверчивой и понятной, теперь оказалась на недосягаемой высоте. Татьяна – неприступная богиня, “величавая” “законодательница зал”. Но сама героиня видит все по-другому. Ее впечатления от первых балов в Москве (“теснота, волненье, жар, мельканье”, “шум, хохот, беготня, поклоны, галоп” – в общем, “волненье света”) очень напоминают “адской сволочи скаканье” из сна (светская толпа – “ряд докучных привидений”). Опять Пушкин перечисляет гостей (как во сне и на именинах): “…Проласов, заслуживший известность низостью души…”, “…другой диктатор бальный стоял картинкою журнальной, румян, как вербный херувим…”, “…путешественник залетный, перекрахмаленный нахал…” и т. д. Скорее всего, для Татьяны эти люди ничем не лучше персонажей из ее сна. Но по иронии судьбы, теперь она – хозяйка бала, хотя и ничуть не дорожит этой “ветошью маскарада”, “блеском”, “шумом” и “чадом”. А Онегин, видя ее среди всего этого, не может понять, как она могла так измениться. Он на балах в Петербурге оказывается в роли Татьяны на шабаше. Как и Татьяна, он пытается найти этому объяснение, но не в соннике, а в литературе, читая “Гиббона, Руссо, Манзони” “без разбора”. Но “меж печатными строками читал духовными глазами другие строки”: “то были тайные преданья сердечной, темной старины” (Татьяна “верила преданьям простонародной старины”, гадала), “ни с чем не связанные сны” (опять тема сна!), “угрозы, толки, предсказанья” (Мартын Задека Татьяны), “длинной сказки вздор живой” (а сам сон героини и есть сказка, с явными волшебными мотивами), “письма девы молодой” (аналог письма Татьяны). Перед встречей с Татьяной он сам на “мертвеца” похож.

Сон Татьяны предопределил их будущее. Да, в конце концов они меняются местами (классическая для романов ситуация несовпадения), но это далеко не так важно, как то, что вся жизнь Татьяны и Евгения не удалась (они оба чужие на этом празднике жизни), она похожа на дурной сон. Ни его, ни ее никто в окружающем мире не понимает. Даже друг для друга они не очень реальны. Татьяна “мечтой стремится… в сумрак липовых аллей, туда, где он являлся ей”. И Онегин возвращается в мыслях к деревенской жизни: “…То сельский Дом – и у окна сидит она… и все она!..”

Итак, вещий сон Татьяны – один из самых важных и интересных сюжетных ходов Пушкина, и неспроста он расположен в пятой главе – ровно посередине романа. Сон этот определяет дальнейшее развитие событий в жизни героев, предсказывая не только ближайшее будущее (дуэль), но и гораздо более отдаленное. В предпоследней строфе романа Пушкин в последний раз упоминает ключевое слово “сон”:

Промчалось много, много дней С тех пор, как юная Татьяна И с ней Онегин в смутном сне Явилися впервые мне, -

Замыкая этот “сонный” круг.



Композиционная роль сна Татьяны в романе А. С. Пушкина “Евгений Онегин”