Детское слово о Великой Отечественной войне

Иллюстрации взяты из фотохроники военных лет.

Великой Победе – шестьдесят. Это не просто историческая дистанция, обозначающая годы без войны. Время, вмещающее в себя шесть десятилетий, – это время испытания послевоенного поколения Памятью…

Сегодня война неизбежно отдаляется в прошлое. Уходят в небытие ее участники и свидетели, а вместе с ними – уникальный жизненный опыт поколения военного лихолетья, имеющий непреходящее значение для потомков.

Что противопоставить необратимости времени? Да и возможно ли такое?

Время не остановить, но его можно удержать в памяти, запечатлеть в сознании ныне живущих. Война еще не стала архивным, историческим фактом, интересным только для специалистов. И не станет до тех пор, пока будет жив хотя бы один ее свидетель.

Наше время – уникальный исторический перекресток. Теперь мы имеем возможность услышать Обжигающую Правду о войне. “Некрасивая” и “неудобная”, именно она разрушает романтизированный образ Великой Отечественной, формирует чувство гражданской ответственности, ведь “дозированная”, “дистиллированная” правда о прошлом не может быть основой национального самосознания. В обществе происходит осмысление того, чем была война для нашей страны, крепнет стремление уничтожить белые пятна в нашем знании о ней.

Мы можем общаться с Живыми свидетелями войны, можем получить и осмыслить Живые сведения о ней… Нынешние школьники – возможно, последние, кто имеет такую возможность. И так важно, чтобы они услышали голос тех, кто выстоял и победил. И не просто услышали, а Поняли, Осознали и Приняли, эмоционально присвоили личный опыт человека, который “родом из войны”.

Помочь подросткам в этом – нравственная миссия учителя-словесника. Что же может стать отправной точкой в работе со школьниками на уроках и внеклассных занятиях по литературе? Нам видятся три направления в организации деятельности учащихся, связанной с великим событием.

Первое из них – общение с участниками войны. Но как должно происходить это общение? Так, как раньше – пригласить ветерана на встречу с учащимися, уже не получится: возраст и здоровье живых свидетелей войны создают определенную проблему. Да и нужно ли такое пафосное мероприятие, в котором больше казенщины, нежели душевности? Тогда остается одно – пойти школьникам (вдвоем или небольшой группой) к участнику былых событий. Пойти, чтобы вступить в общение, в диалог с человеком старшего поколения, выслушать его выстраданную ценой неимоверных лишений правду. И не просто выслушать, а расспросить, понять ценность, зафиксировать услышанное, сохранить живое слово.

Такая своего рода “журналистская” деятельность важна не только для нравственного воспитания учеников, но и для их речевого развития. Работы, рожденные в ситуации общения двух поколений, как правило, отличает зрелость суждений, они лишены детского незнания эпохи, проникнуты осознанностью момента.

Второе направление организации деятельности учащихся, связанной с событиями военных лет, органично продолжает первое: общение с людьми, опаленными войной, может стать побудительным мотивом для собственного творчества школьников. Пропуская через свои души услышанное, они вживаются в ситуацию, о которой им рассказали, улавливают пронзительное настроение момента, психологизм происходящего. И это драгоценно. Работы, созданные на таком материале, поражают жанровым разнообразием (рассказы, эссе, дневники, зарисовки и др.), лиричностью. Но самое главное – в каждом высказывании чувствуется работа души автора, его прикосновение к войне, эмоциональное присвоение чужого знания о ней.

Третье направление в работе словесника, пожалуй, самое традиционное – это анализ произведений о войне. Но в связи с новым осмыслением событий нашей недавней истории привычный филологический анализ литературы, посвященной этой теме, приобретает иной аспект. Если раньше в центре внимания ученика были ратные подвиги, то теперь юного читателя увлекают другие проблемы: отношение человека к смерти, его существование на пределе возможностей, будни войны. Молодое поколение интересует правда о фронте и тыле, правда о фашистских концлагерях и о нашем ГУЛАГе, которую открывают произведения В. Некрасова и В. Гроссмана, К. Воробьева и В. Астафьева. Правда предстает жестокой, горькой, но именно это помогает школьникам осознать, что просто ежедневная жизнь на войне уже была подвигом, что наш народ потому и вышел победителем, что смог в испытаниях, ниспосланных ему, сохранить свое человеческое достоинство, не озлобиться.

Современная наука установила, что ранение на войне – это не просто физическая травма. Оно записывается в генетический код человека, передается по наследству. А значит – все мы ранены на той войне… И это нас объединяет с далекой эпохой военного лихолетья. Потому война – это не только наше прошлое, она присутствует в нашей жизни сегодня, определяет наши поступки, помогает осознать национальное единство в мире, где рушатся идеалы.

Постижение этого формирует облик молодого человека, не позволяет ему быть беспамятным, наполняет его “скрытой теплотой патриотизма” (Л. Толстой). А что происходит именно так, подтверждают представленные здесь фрагменты творческих работ школьников Пензенской области.

I
Живой голос войны
Интервью с Татьяной Егоровной Винниковой

Т. Е. Я была в то время студенткой медицинского техникума В феврале 42-го года выпустили нас досрочно А в чем мне идти на выпускной вечер-то?

За одну ночь из трех метров черного сатина сноха сшила мне платье. Она… рукав сделала фонариком… маленький такой карманчик, а туда – клочок беленькой материи, как платочек. Коричневые парусиновые полуботинки, черные чулки, красные пуговицы – и я выглядела нарядно. Я потом это платье и на фронт взяла…

Направили нас на Сталинградский фронт. А раненые тяжелые поступали – крови много требовалось. Мы даже график составили – все по очереди сдавали кровь. Вот, помню, подходит однажды ко мне хирург: “Дорогая, твой черед: поступил такой тяжелый – срочно нуждается в переливании”. Зашла в операционную. Раненый лежал на каталке, губы у него белые, как… ( Подумав, показывает на скатерть ). Ранение было в плечо и, по-видимому, задело легкое. Он оказался украинец. Рядом с ним кушетка, на которую я легла. От меня протянули к нему жгут. А специального дозоизмерителя у нас не было: кровь прямо на глазок брали. И вот мы лежим, а раненый поворачивает голову и спрашивает:

– Сколько тобе рокив?

– Семнадцать, – я ответила.

А он говорит, тяжело дыша:

– Да ты ж еще детына…

Потом полежал немного и сказал:

– Не думал, не гадал, что я буду наполовину кацап, наполовину хохол.

А потом я, значит, смотрю – надо мной как бы провисает все, потолок на меня падает, я кричу хирургу:

– Борис Абрамович! Провисает все!

Он скорее отключил аппарат. Но встать я уже не могла. А раненый зато порозовел, раздышался. Врач помог мне подняться: я присела. Как мне тогда, помню, хотелось пить!.. Кажется, пять лет жизни отдала бы за стакан горячего чая…

Только я вышла из операционной, бежит ко мне главный хирург:

– Как хорошо! Наркоз нужно дать. Вот как вынешь осколок из живота, сможешь уйти, отдохнуть.

Ну что ж? Пошла я, подчиняюсь: он главный хирург… Каждые руки были у нас на вес золота. Раненые ведь беспрерывно поступали, а персонала не хватало. Начала я давать наркоз. Солдат-то быстро заснул, а я чувствую, что меня подташнивает: то ли оттого, что много крови потеряла, то ли оттого, что не спавши. Много, конечно, голода мы видели, но вот как спать хотелось!.. Кажется, два дня бы ничего не ела, лишь бы дали хоть час настоящим сном поспать… Вот так тяжело без сна человеку. А я продолжала давать наркоз. И вдруг – в глазах зеленые мушки: я упала под стол прямо к ногам хирурга и потеряла сознание. Что дальше было, я не помню. Мне потом рассказывали. Врач позвал санитара, тот меня и вынес на улицу, посадил на кирпичи. Я начала скорее снег руками сжимать и есть: пить так хотелось…

Марина. Как же вы, девушки, жили на фронте без самого необходимого? Как же за собой следили?

Т. Е. Следили… Ни разу за всю войну не было у нас бани, ни разу! Вши были… Вот бегаешь по палатам, по коридорам среди раненых-то, а от тебя такая вонь, пот!.. Господи! Там воды-то мало было, и вот если кружечку где-то сэкономишь, отгородишься от раненых халатом, снимешь с себя все и сполоснешься. А белье снегом потрешь и потом надеваешь его на себя. Все телом сушили…

Марина. Татьяна Егоровна, вы видели столько боли, мучений раненых, столько смерти… Говорят, что человек ко всему привыкает. Это так?

Т. Е. Нет, привыкнуть к этому нельзя! Мы ходили опухшие от слез.

Может быть, 100, может быть, 50 смертей приходилось видеть за один день… И ребята какие умирали – им по 17, по 20 лет, они же здоровые совсем были, просто получили ранения, не совместимые с жизнью!

Мы научились понимать, когда раненый последний вздох сделал. Где-то подсознательно чувствует он, что… уходит из жизни. Последнюю слезу пустил – все! Поплачешь, его простыней накрывают, а ты бежишь дальше, там дальше кричат: “Сестренка, сестричка!” Хоронили погибших в общих могилах, без гробов. Специальная бригада была…

В какой-то газете одна фронтовая поэтесса, которая тоже по Профессии была медсестрой, писала: “Сколько их полегло, // Знают только ветра, // Да еще знала ты, // Фронтовая сестра!” Вот эти строки я запомнила…

Аня. После этих слов мне вспоминаются строки из песни Владимира Высоцкого:

На братских могилах не ставят крестов,
И вдовы на них не рыдают…

Может, и вправду медсестры были единственными, кто оплакивал этих молодых ребят. Они провожали солдат в последний путь вместо матерей, жен, сестер…

Любовь была? Была ли на войне любовь?

Т. Е. Встречались, дружили, переписывались потом. Я, например, переписывалась с одноклассником. Он был моей первой любовью. Но мы же тогда, в 17 лет, даже вместе не разговаривали никогда. Просто какие-то взгляды были. Бывает, один на один встретимся, два-три слова скажем… Мне из дома прислали потом, что Василий погиб. Он в летной части служил. На задании его потом и подстрелили…

Аня. И только потом, в конце разговора, расскажет Татьяна Егоровна, что военная судьба подарит им с Васей последнюю встречу, случайную и такую желанную. В Одессе, в Оперном театре, подруги, видевшие Васину фотографию, узнают его и расскажут, что Таня рядом… На следующий день он придет к ней в часть. Пожалуй, это было первое настоящее, “взрослое” свидание. Когда первый порыв восторга от встречи пройдет, она скажет: “О чем же мы будем с тобой разговаривать?” А он: “Таня, мы столько испытали, у нас война за плечами. Неужели нам говорить не о чем?” Они были вместе целый день, наутро его полк улетал… А через два месяца она узнает, что Вася погиб…

Да, в жизни, пожалуй, есть место чуду. А я-то думала, что проникновенные фильмы о любви, о случайных встречах, о роковых совпадениях – это только ловкий ход режиссера. Война же писала свой сценарий, интереснее и трагичнее любого фильма…

Марина. А как встретили Победу? Вы помните этот день, эту минуту? Где вы были?

Т. Е. Где? В операционной. Это было уже в Чехословакии. К нам поступил летчик-ас с тяжелым ранением в голову. Я стояла у операционного стола. Мы ему делали трепанацию черепа, но спасти так и не смогли. Так вот, если обычно вокруг шум стоит: обстрелы, бомбежки, то тогда тишина была невообразимая. Мы не привыкли к такой тишине-то Так вот хирург отдает санитару приказ: сходить и узнать, в чем же дело. Он еще не успел вернуться, как вдруг открывается дверь в операционную. Стоит один наш раненый и кричит с порога: “Доктора, хватит резать! Землю пахать будем! Конец войне! Победа!”

Что тогда было Все друг к дружке обниматься, целоваться лезут, плачут, смеются. А я кричала только: “Не подходите, я стерильная!” Утром рано прибыла целая бригада из части летчика, которого мы оперировали, его друзья. Они говорили: “Ой! Какой летчик был… Настоящий ас”. Мы объяснили, что не могли спасти. Когда они забирали его вещи, в документах обнаружили фотокарточку, которую он совсем недавно, где-то в конце апреля получил. На ней была симпатичная женщина – блондинка с девочкой трех-четырех лет. А на обратной стороне была надпись: “Милый папочка! Как мы ждем тебя! Возвращайся скорее! Мы тебя любим”, г. Бийск, Алтайский край. Вот так, кому победа, а кому…

Аня. А какой была дорога домой? Как вас встречали?

Т. Е. “Поскорее бы домой, дожить бы!” А расставались – как мы плакали. Мы друг другу ближе родных стали. Ведь войну прошли Сначала мы заехали к подружке… побыли у нее. Отослали домой оттуда телеграмму, что едем. Все были дома, ждали нас Я как зашла домой, в переднем углу на колени встала и перекрестилась: “Господи! Я живая вернулась!”

Вот моя война… Да что я! Я соринка в море этой войны, этой крови. Но все мы отдавали все, что можно, себя отдали для победы. У нас тогда был девиз: “Раньше думай о Родине, а потом о себе”. У меня в военкомате была характеристика, в ней написано, что за время прохождения службы я была активным донором, два года наша часть постоянно находилась в боевых действиях. Наград у меня почти нет: мы тогда и не знали, что они вообще существуют, да и не ради них спасали-то

Марина. Странно… Уже не в первый раз ловлю себя на мысли, что Татьяна Егоровна, фронтовая медсестра, под обстрелом на себе раненых выносившая, не только героем себя не считает, но уверена в том, что ничего особенного в этой войне не сделала: в руки оружие не брала, в разведку не ходила… Она спасала, лечила, выхаживала, возвращала с того света… Есть ли выше подвиг? Есть ли прекраснее назначение женщины? Не убивать, а дарить жизнь!

Аня. 60 лет прошло… Вспоминается ли война?

Т. Е. До сих пор снится, правда, реже уже… А снится всегда примерно так: вот лежат раненые на соломе, вот я бегаю – и столько у меня назначений! Я не знаю, за что хвататься. И от ужаса просыпаюсь… ( Немного помолчав. ) Если кто-то будет говорить, что не страшно тогда было, не верьте! На войне страшно, в любое время, всегда страшно. И не потому, что мы молодыми боялись умереть. Умирать страшно всегда!

Марина. Удивительно, эти самые ее слова я прочитала у поэтессы-фронтовички Юлии Друниной.

Я только раз видала рукопашный,
Раз – наяву и тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

Татьяна Егоровна повторила ее строки, только по-своему. И это не простое совпадение – это свидетельства тех, кто пережил одно и то же. Это правда…

Когда мы вышли на легкий февральский морозец, город уже жил своими вечерними заботами, но окунуться в привычную суету мы не торопились. Мы еще были на той войне, о которой рассказала нам Татьяна Егоровна, мы еще слышали ее взволнованный голос. Он остался не только на кассете, он остался у нас в сердце. Особенно последние слова, сказанные уже на пороге, не для записи: “Девочки, как родным вам говорю: не дай Бог вам это пережить!” За ними стоит многое… И мы поняли, что эта встреча была нам очень нужна, нужна, как прививка от исторической амнезии, от преступного беспамятства, равнодушия. Эта встреча была нужна и Татьяне Егоровне: ведь так важно успеть рассказать молодым о войне, так хочется предостеречь.

Марина Новикова, Анна Демидова. 10-й класс

Я работала старшим приемщиком, занимала должность младшего лейтенанта административной службы. Готовила к отправке почту, разбирала заказные и ценные письма. Ценными письмами отправлялись похоронные извещения и документы. Эти письма опечатывались пятью сургучовыми печатями. Сургуч топить было совершенно негде, кроме как в той же землянке, поэтому копоть, гарь, едкий запах душили день и ночь. Похоронных листов поступало ежедневно до десятка, а когда дивизия была в боях, их количество доходило до ста. Я еле успевала за сутки их обработать и отправить в тыл.

Освещалась землянка гильзой, заправленной лентой от шинели. Позднее наш начальник достал лампу, но недолго мы ей пользовались: вскоре снаряд разорвался рядом с нашей землянкой, осколком разрушив ее угол, и погибла наша драгоценная лампа

Попадала наша дивизия и в мешок. Это было в марте 1943-го под Смоленском. Оставался узкий перешеек, который сильно обстреливался. Мы остановились в селе Зубово, в одном из трех домов, которые уцелели от пожара. У хозяйки было трое детей и у ее сестры – двое. Все мы, 18 человек, помещались в одной крестьянской избе

Дня три-четыре мы питались проросшей мелкой картошкой без хлеба и соли, потом она кончилась. Тетя Уля предложила нам размывать и сушить, а затем толочь овес. Варили заваруху, и всем восемнадцати хозяйка разливала ее по одному ковшику два раза в день. Мы обессилели от голода

Вскоре после выхода из окружения я почувствовала боль в желудке, которая обострялась с каждым днем, появилась рвота. Шли бои за Смоленск, медсанбат был забит ранеными, и меня направили в армейский госпиталь. После обследования у меня признали язву желудка. Пролежала я в этом госпитале два месяца. Кормили очень плохо: варили щи из крапивы и выдавали 300 г хлеба. После медицинской комиссии я была признана негодной к строевой службе и через неделю была уже в глубоком тылу.

Меня долгое время пугала тишина, которая здесь стояла. Я прислушивалась, настораживалась и все чего-то ждала. По ночам я очень плохо спала, а когда засыпала, мне снились страшные сны, я вскакивала и кричала на всю комнату, хотела бежать. Тут же просыпалась Мама, начинала меня успокаивать, потом мы обе плакали, успокаивая друг друга.

Конец войны встретила в селе Лермонтове. Все знали, что война скоро кончится, и все же конец ее был неожиданным. 9 мая, во второй половине дня вдруг мы увидели: скачет верхом на лошади гонец и громко кричит: “Кончай работу! Идите все на площадь! Война кончилась!” Все, кто слышал, побежали в центр села, с полей прибежали тоже. Собралось все село, стояла толпа, голодная, разутая, кое-как одетая. Все плакали, многие кричали и причитали, никто никого не успокаивал: в каждом доме была одна, а то и две-три похоронки… На площади стоял сплошной плач.

(По воспоминаниям прабабушки Нины Васильевны Рыбаковой.)

Ирина Масягина. 9-й класс

Моей бабушке было три года, когда началась война. Прадедушка Александр Павлович был военным, поэтому его отправили на фронт сразу. Провожать его пришли все многочисленные знакомые, родные, друзья. Прадедушку все очень уважали, он был необыкновенным человеком – красивым, добрым, умным. Бабушка рассказывала, что он очень любил своих дочерей и жену, всегда старался их порадовать, приносил подарки, сладости.

Проводы на войну – грустное событие. Прабабушка уверяла, что Александр Павлович чувствовал, что не вернется больше домой, о чем и сказал жене. Уходя, он ее только об одном просил – никогда не наказывать дочерей. В ночь перед его уходом старое зеркало, висевшее на одном месте много лет, упало и разбилось на мелкие кусочки

После битвы под Москвой пришла похоронка. Командир писал, что Александр Павлович пропал без вести. У нас остались фотографии прадедушки, но не осталось ни одного письма. Его жена Мария Петровна завещала положить их в свой гроб.

Анастасия Ефремова. 6-й класс

Рассказ Фриды Умеровны Коньковой

Было у меня любимое платье – синее, с кружевами. Вечером в субботу 21 июня я, счастливая, гладила это платье для завтрашнего радостного дня: отец обещал повести нас с братом в зоопарк. Он не часто баловал нас, но это был особый случай: в зоопарке родился слоненок Макса. Афиши о рождении слоненка висели повсюду – на вокзалах, остановках, в трамваях…

На следующий день я надела свое любимое платье, принарядила брата, и как гром среди ясного неба из репродуктора: “Сегодня без объявления войны фашистская Германия вероломно напала на нашу страну…” Голос диктора перекричал брат: “А как же слоненок?” Это был день, когда оборвалось мое беспечное детство.

Девочка в платье с белыми кружевами только один раз в моей жизни встала передо мной: когда летом 1991 года я ездила в Ленинград получать медаль “Жителю блокадного Ленинграда”. Это было у избушки Петра (туда я водила гулять брата и сестру, мы жили недалеко от Летнего сада). Помню, задохнулась от воспоминаний, присела и заревела. Подошли прохожие: “Бабушка, что с вами?” А я ничего не слышала и никого не видела, кроме той девчонки в синем платье с кружевами

Еще до блокады мы целый месяц работали на строительстве противотанковых рвов на подступах к Ленинграду. 8 сентября началась бомбежка, тогда я чудом не осталась на территории немцев. Я, религиозный человек, поминая родителей, поминала и человека не своей веры – машиниста паровоза. Стоит мне забыться, как я слышу гудок паровоза, вижу себя, девчонку, которая отстала от всех и не успела сесть в вагон. Паровоз тронулся, а девчонка бежит, кричит, машет руками. И вдруг происходит чудо: состав останавливается. Наверное, машинист увидел меня в зеркало. Это был последний поезд на Ленинград с пригорода

…Работала в эвакогоспитале № 100 по улице Чехова. Утром двери госпиталя часто нельзя было открыть: за ночь обессилевшие люди таскали сюда умерших, так как надеялись, что их похоронят. Помню, как-то носилок не было, и пришлось перетаскивать трупы на себе. Взвалила на плечи тело и… упала, а труп – на меня. И расплакалась. Вдруг кто-то положил мне на плечи руку, испугалась, подумала: труп ожил. Это был рабочий, привел меня к начальнику госпиталя и пошутил: “Из-под трупов откопал…”

А самым страшным днем был день 8 Марта. Светлый женский день. Для меня – самый черный день! К тому времени и пайки прибавили, но мама уже не могла есть. Как у всех голодающих, у нее была атрофия аппетита, голода она уже не испытывала. Если я пробовала влить ей в рот какую-то жидкость, ее сразу же рвало. Но я решила устроить ей 8 Марта праздник. Днем раньше поменяла паечный хлеб на листья капусты и лимонные корки. Утром открыла глаза: рядом лежало не тело, а скелет без мышц, обтянутый тонкой кожей. Я приподняла ей голову, она силилась улыбнуться мне. Даже умирая, ее глаза просили меня: “Дочка, держись!” С этого дня я перестала спускаться в бомбоубежище. Мне не хотелось жить.

Мама умерла в начале марта, а ее талонами можно было пользоваться до конца месяца. Так поступали все. Мамины карточки позволили похоронить ее так, чтобы я не мучилась всю оставшуюся жизнь угрызениями совести. Два талона по 400 г я дала человеку, который отнес ее на кладбище. 5 талонов по 400 г – мужчине, который копал могилу. Сама я ее, мертвую, обмывала, сама прочитала молитву (еще дед учил; его расстреляли за то, что он был муллой, а второго деда расстреляли во время раскулачивания)

…Человек должен с достоинством вынести то, что не в состоянии изменить… Бог дал мне счастливую старость. Разве это не счастье – иметь 7 детей, 14 внуков, 8 правнуков!?

Перевел с татарского языка Ирфан Нугаев. 5-й класс

С первых дней войны пошли мы с подругой Аней в военкомат, попросились на войну. Послали нас сначала на курсы медсестер, а затем отправили на передовую. С Анечкой мы везде были вместе. Многое пришлось вынести, ведь смерть была на каждом шагу. И если бы не было рядом ее, может, и сломалась бы я. Сестрами стали.

А однажды выносили с поля боя раненых. Тащили на себе. Ночь. Пули свистят… Мы стараемся успеть помочь всем. И вот в палатку вваливается Аня: “Там!” Показывает, задыхаясь, на выход из палатки. Мы выбегаем и видим раненого. Конечно, не новость, но вот то, что эта тоненькая девочка смогла дотащить солдата в три раза больше себя, это удивило даже бывалых…

– Бабушка, а Анечка жива? Почему ты никогда не рассказывала о ней?

– Нет, милая, она так и осталась молодой. Погибла… Благодаря ей я осталась жива… Было это в Венгрии. Санчасть наша разместилась на уже отвоеванной у фрицев территории Вошли мы в полуразрушенный Дом, увидели раненого. Я нагнулась к нему. А фриц, отставший, наверное, вышел из-за обвалившейся балки и давай палить. Анюта и закрыла нас своим телом. На выстрелы прибежали ребята наши, скосили, конечно, немца. А Анечка уже не дышит: изрешетил фриц. Смотрю я на нее, а она улыбается. Смерти в лицо смеется…

Бабушка не может говорить. Да я и не прошу.

Мария Миронова. 6-й класс

Рассказ прадеда

Меня забрали на фронт в начале июля 1942-го. Месяц мы были на курсах, а в первом же бою под Харьковом попал в плен. Гнали нашу колонну долго, наступили холода, шел дождь, а нас все гнали и гнали. Слабые умирали или их убивал коновой, а я все шел и шел, наверное, помогла закалка кузнеца. А однажды меня сбила легковая машина с немецкими офицерами, но я упал только на колени, немцы, увидев это, очень удивились и воскликнули: “О! Здоров рус! Здоров!” Да я и сам очень удивился, думал, что меня сразу убьют, но немцы решили, что раз я такой крепкий, то буду хорошо работать. Но и дороге пришел конец, пригнали нас в какой-то небольшой немецкий городок, поселили в бараках. Работали сначала на строительстве дороги, а потом в каменоломнях. Работа была очень тяжелая, а кормили очень плохо. Люди больше месяца не выдерживали, умирали. Стали покидать силы и меня…

Но однажды утром нас не погнали на работу, а построили перед бараками. Люди в штатском прошли мимо строя и выбрали несколько человек, кто был покрепче. Среди выбранных был и я. Так я попал на работу к одному из бюргеров. Хозяйство у него было большое, работы очень много. Вставать приходилось очень рано, когда было еще очень темно, а ложиться поздно, когда было уже темно. Бюргер почти не кормил своих рабочих, но я работал в подвале с яблоками и ел их. Немец стал догадываться об этом, подозвал меня к себе и дал мне яблоко, но я сделал вид, что не знаю, что это такое. Хозяин, думая, что русские вообще тупые, поверил мне.

Я стал думать о побеге, но его совершить было не так-то просто: днем постоянно кругом были люди, а ночью нас запирали в сарай и во двор выпускали злых собак.

Прожил я у этого немца больше года, и только в 44-м мне удалось бежать. Попал в партизанский отряд, созданный из бежавших военнопленных. И до прихода наших войск воевал в этом отряде, а после был зачислен в танкисты, участвовал в боях и был награжден медалью “За отвагу”.

А после войны меня вместе с другими бывшими военнопленными по приказу Сталина отправили в лагерь на Урале, поэтому домой я вернулся только в 1947 году.

Ольга Соколова. 7-й класс

Мой прадед Рачаев Михаил Егорович ушел на фронт в первые дни войны, ему тогда было 28 лет В конце 1943 года на границе Украины и Польши он был взят в плен. Он попал в немецкий город Кельн на самые тяжелые работы. Днем – изнурительный труд, а вечерами он вырезал из дерева различные игрушки. Петушки могли махать крыльями, рыбки – шевелить хвостом. Этому искусству он научился от своего отца, популярного деревенского мастера.

Про игрушки узнали немецкие Дети, стали приходить к пленным русским и просить забавные вещицы. Вот тут-то помогли прадеду его мастерство и смекалка. Когда дети приходили за игрушками, он им показывал на свой рот, что, мол, есть хочет. И дети приносили ему в обмен на удивительные поделки хлеб или еще что-нибудь съестное. Так он и выжил.

История моего прадедушки напомнила мне судьбу другого пленника: героя рассказа Л. Н. Толстого ” Кавказский пленник“. Умение выжить в любых обстоятельствах и при этом не утратить ни доброго нрава, ни чести, ни достоинства, вот что сближает моего прадедушку и Жилина

Михаил Егорович вернулся домой больным, изможденным и таким худым, что его можно было носить на руках. Поднимали его на ноги всей деревней, отпаивали молоком с медом и растопленным коровьим маслом

Татьяна Фрольцова. 8-й класс

…Перед войной коллективизация прошлась по нашей семье. Чтобы спасти семью от голодной смерти, мой прадед решился увезти своих в Горьковскую область. Там они и встретили войну. Прадеда забрали на фронт в первые же дни. Весной 1942-го от него пришло последнее прощальное письмо, где он писал: “…Бои жестокие, немец прет напролом, наши отступают, впереди немец, а сзади большая река, где течет не вода, кровь. Если это будет последнее письмо, прощайте”. И велел моей прабабушке вернуться всей семьей в родное село Индерка.

По дороге эшелон бомбили по два-три раза в день. При приближении немецких самолетов поезд останавливался, и люди врассыпную разбегались по обе стороны от дороги. И по полдня, а то и сутками оставались в лесах, пока восстанавливали железнодорожные пути и убирали сгоревшие вагоны. Пятнадцать суток добирались они домой, а потом пешком шли до села: женщина, ее престарелая мать и пятеро детей

Найля Бадаева. 7-й класс

Рассказ Пелагеи Васильевны Недошивиной

В 17 лет ее отправили учиться на трактористку. Уже через три месяца она села за баранку трактора “Универсал”.

– Был у меня напарник-плугарь Тимка Климов. Однажды я ему сказала, что буду трактор гонять прытко, чтобы все поле захватить. Ему нужно было только держаться крепко. Тимка – паренек молодой. Ему всего 12 лет было. Вечером он убежал в деревню, чтобы накормить ячменной кашей своих родственников, а под Утро вернулся. Вот и уснул за плугом. Дала я несколько кругов по полю, обернулась, а Тимки нет. Посмотрела, а он в борозде лежит со сломанной ногой и смеется. Я спрашиваю: “Ты чего улыбаешься, больно небось?” А он отвечает: “Я рад, что в больницу поеду и наемся настоящего белого хлеба”.

Александр Сурадеев. 8-й класс

– Ведь я старой девой уж вышла замуж. Надо было, вот и вышла. Не любила я его. Он красивый был парень, из хорошей семьи. А я из семьи кулаков. Можа потому и выбрал. Долго я терпела. Однажды утром решила уйти от него. С вечера в узел собрала вещи, а утром рано валенки никак не могу найти. А он вдруг: “Старуха (он всегда меня так называл), подожди немного: я тебе валенки подошью, потом уйдешь”. Сердце защемило. Кто же после этого уйдет? Жалел он меня

Война началась. Ушел вместе с другими мужиками и парнями в соседнее село, проводить не позволил. Оттуда – на фронт. Говорил, если останется без ног или рук, назад ко мне не вернется. Зачем, говорит, я тебе такой буду нужен? Живи, устраивай свою жизнь. Жалел он меня. Разве можно было такого человека не уважать? Не вернулся он… Уведомление пришло, что пропал без вести мой Николай.

Сидела я и думала, ведь бабушка в разговоре со мной ни разу не упомянула слово “любовь”. Самое важное в их совместной жизни с Николаем было, что жалели они друг друга и уважали. Не успела молодая женщина сказать своему мужу, что полюбила его всей душой. А он побоялся объяснить, почему не вернется домой, если его покалечит. Не хотел быть обузой для человека, который его не любит. Помешала им проклятая война.

– Я ведь, дочка, искала его. Одна женщина сказала, что жив муж мой. Писала я. Ответили: не мой это Николай. А я так думаю – мой был муж, мой. Не хотел ко мне он ехать, не хотел меня обременять заботой. На старости лет поехать бы туда, где он живет… да уж нет его, поди,
в живых-то. Хоть могиле поклониться… Ноги еле ходят. Не доеду.

Ольга Ефрюшина. 9-й класс

Гляжу на пожелтевшую фотографию 1941 года: среди ромашек стоит маленькая девочка – “пузырек”, щеки надуты, смотрит исподлобья. Девочке всего 4 года, она еще не понимает, что такое война, а ромашки на лугу, мир и покой – это уходящее счастье, ставшее воспоминанием безоблачное детство. Такой была бабушка в день начала войны

Девочка росла и взрослела удивительно быстро. Однажды похоронка пришла в дом соседки, туда бросились и женщины, и дети. Соседка рыдала, сжимая в руках страшное письмо, а потом упала без чувств.

Долго болела женщина: заговаривалась, не узнавала никого, порой отказывалась есть и пить. Люди, привыкшие к чужой беде, обходили дом стороной – у каждого были свои заботы, только маленькая девочка не забывала соседку. Придет, сядет в уголке и тихонько сидит, глядя на больную. Однажды отважилась, подошла к кровати, взяла в ладошки почти невесомую, прозрачную руку женщины, а та очнулась, слабая улыбка коснулась ее губ. “Что это я? Что со мной, Ларочка? Где мама? Позови ее, детка”. И девочка побежала в свой дом с восторженным криком: “Мама, мама! Тетя Аня зовет тебя!” Так началось возвращение к жизни убитого горем человека

Маргарита Шестакова. 8-й класс

Теплое воскресное утро, на небе ни облачка. Семья Братусенко отправилась на прогулку. Родители подарили маленькой Гале огромную куклу. Девочка была счастлива, и казалось, что этому счастью не будет конца… Но радио принесло страшную весть: война! Женщины плакали, мужчины стояли хмурые и курили

Галя с мамой и тетей Гулей остались в Сталинграде. Тетя Гуля очень нравилась девочке, особенно ее роскошные, черные, длинные, почти до колен косы

Галя очень боялась бомбежек. Когда объявляли воздушную тревогу, все прятались в бомбоубежище. Девочка прижималась к маме и с ужасом слушала вой падающих бомб. Во время одного из налетов взрывы как будто прекратились, и тетя Гуля подошла к выходу из бомбоубежища посмотреть, улетели ли фашистские самолеты. Неожиданно прогремевший взрыв показался особенно сильным. Всех находившихся в бомбоубежище засыпало землей. Когда удалось выбраться на поверхность, первое, что увидела Галя, была ее тетя Гуля. Она лежала на земле вся в крови, а ее замечательные косы, срезанные осколком вместе с частью головы, были отброшены в сторону

Осенью 1943 года Галя пошла в школу, которую открыли в старом бараке. Почему-то больше всего запомнился огромный, как ей казалось, зал, в котором дети играли на переменах. По залу бегали крысы величиной с хорошую кошку, и поэтому первый, кто входил в это помещение, долго хлопал дверями, чтобы спугнуть серых и хвостатых

Кирилл Юренев. 9-й класс

Село Чемодановка, в котором я живу, расположено на трассе федерального значения Москва-Самара. Вдоль нее проходит большая улица Генералова. Мой дом стоит на этой улице, и я знаю, что эту трассу строили после войны пленные немцы. Пока еще живы те люди, которые помнят это строительство, я решила взять у них интервью. Моими респондентами стали Копылов Н. Ф. – 1929 г. р., Копылова Н. С. – 1928 г. р., Копылова Н. В. – 1929 г. р., Дурманова К. С. – 1916 г. р., Дурманова М. Д. – 1931 г. р., Колеганова А. В. – 1931 г. р., Жаренова З. П. – 1934 г. р.

Для строительства дороги использовали асфальт, который варили неподалеку на асфальтобетонном заводе, построенном немцами и успешно функционирующем и по сей день. Щебенку и песок возили на телегах. Местные ребятишки просили покатать их на телегах, а немцы взамен просили еду. Всю работу – укладывание асфальта, выравнивание щебенки и песка – выполняли вручную. Делали все на совесть, с немецкой аккуратностью. Из техники были только один самосвал и каток.

Охраняли немцев не очень строго. Они могли свободно передвигаться по селу. В село они ходили не гулять, а просить милостыню. Объяснялись по-русски плохо, но все хорошо знали одно слово: “Кушать”. Местным жителям было жалко немцев, хотя они и были в войну врагами. Подавали, кто что мог: кто тыкву, которую немцы очень любили и называли “русский арбуз”, кто картошку, кто был побогаче – подавали хлеб. Думали так: “Все-таки тоже люди, и им нужно помогать в трудную минуту”.

Милосердие местных жителей было для многих военнопленных единственным шансом на выживание. Они тоже не оставались в долгу и помогали сельчанам: кому лопату изготовят, кому – мотыгу или грабли.

Среди ужасов плена находилось место и высоким человеческим чувствам. Пленный офицер, который жил в том самом крайнем доме, построенном немцами, и которого местные жители называли на русский манер Владимир, тайно встречался с сельской учительницей Марией Уваровной. Но шила в мешке не утаишь: об их любви стало известно односельчанам. Никто ее не осуждал, однако и продолжения их отношений не получилось. Замуж за него она выйти не могла, так как о выезде в Германию в то время не могло быть и речи. Он уехал, она осталась. Спустя некоторое время вышла замуж за местного парня. Была ли счастлива – не знаем. Она уже умерла, близких тоже не осталось. Но, может быть, жив еще тот пленный офицер, который помнит свою русскую любовь?..

Мой дед, Копылов Николай Федорович, проходил службу в армии в 1949-1952 годах в Германии, в Саксонской земле. Он охранял секретные урановые шахты. Вместе с ним вольнонаемным рабочим трудился один немец. Как-то они вместе дежурили по компрессорной и разговорились. Оказалось, что этот немец неплохо владел русским языком. И дед узнал, что он был в плену и строил дорогу Москва-Куйбышев на участке Пенза-Городище. Он помнил названия всех сел на этом участке! Ничего плохого о том времени он не сказал, сказал только, что всем было трудно

Сейчас много говорят и пишут о толерантности. Мои земляки в послевоенные годы не знали этого иностранного слова, но зато хорошо знали его смысл – терпимость и жалость к бывшим заклятым врагам.
В них видели больных, страдающих от голода людей, которых послали на войну вожди и у которых дома остались семьи.

Екатерина Копылова. 10-й класс

II

Память – это единственное сокровище, которое у человека не отнять, не растоптать, не сжечь, не купить. Память может сохранить многое: и детские воспоминания, дорогие моему сердцу, и драгоценные воспоминания моей мамы, и целую жизнь моей бабушки

Я сажусь рядом с бабой Шурой, слушаю ее воспоминания и по дороге памяти ухожу вместе с ней, бегу босиком по пыльной каменистой дороге, поднимаюсь в гору, бегу по полю, по колючей скошенной траве, спускаюсь в овраг, по камням перехожу через холодный ручей… и снова вверх, по крутой дорожке, и вот он – дом бабушкиного детства, каменный, вымазанный желтой глиной, крытый серой черепицей. Дом, откуда начинаются воспоминания…

Яблоки

Мне было четыре года, когда началась война. Не помню, как объявили об этом событии, но помню, как уходил на фронт мой отец…

Стояли осенние дни, теплые и яркие. В один из них отец, смуглый красивый мужчина, похожий на цыгана (его так и звали – “цыган”, а нас, детей, – “цыганятами”), взял меня на руки, посадил к себе на плечи и пошел к сельсовету, как и все мужчины села. Его провожали моя мать, мои сестры – Валя и Рая, брат Петя, бабушка.

Год был урожайным, поэтому у сельсовета продавались яблоки, большие, красные. Отец купил их мне, высыпал в подол платья. После все с ним стали прощаться, отец сел на большие подводы вместе с другими мужчинами и уехал. Женщины, старики махали вслед: они со слезами провожали своих кормильцев на войну, а мы – ребятишки – гурьбою бежали за ними, сколько хватило сил. Я, самая маленькая, не успевала за ребятишками – держала яблоки в подоле; яблоки рассыпались, а я не знала – бежать ли мне дальше за телегой или собирать яблоки. Я расплакалась…

До сих пор перед глазами стоит картина: я в слезах, уезжающий куда-то отец и красные яблоки на дороге, в пыли…

Маленькие радости

У нас остался один мужчина в семье – десятилетний брат Петя, смугленький, маленький и шустрый. Ему приходилось зарабатывать на хлеб – он был пастухом; на его ребячьи плечи легли заботы о доме – он собирал хворост для печки, следил за хозяйством.

В те времена крыши были не то, что сейчас: дома были покрыты черепицей – корой деревьев. Ее приходилось постоянно менять – все гнило, протекало, отовсюду дуло. А это занятие не из простых – только здоровый мужчина мог покрыть крышу. Но наш Петя взялся за это дело. Время было к осени. Петя натаскал осины, построил станок и стал делать черепицу – “драть”. Позвал ребятишек, и все вместе прикручивали проволокой черепицу.

К концу войны Петя повзрослел. Крыша вновь потекла. Мама все охала: покрыл плохо. Петр решил сделать новую крышу и всю старую снял. Навозил осины, надрал черепицы, половину крыши сделал, а дальше отказался: “Пока ты не купишь мне гармонь, я крыть не буду”. Мать и так и сяк: осень на носу – сын ни в какую.

Дело в том, что Петр был очень музыкален и мечтал о гармони. А в село с войны вернулся слепым наш односельчанин. Чтобы как-то прожить, нанялся работать пастухом. Ходил он пасти всегда в гимнастерке, завешанной орденами и медалями, и обязательно с гармонью. Он пас коров под музыку! Удивительное дело, но коровы его и слушались: они шли на звук гармони. Такие музыкальные были коровы.

Однажды решил слепой пастух гармонь продать – запил горькую. Вот и покупатель нашелся – наш Петя.

Что же было делать матери? Продала корову, а гармонь-таки купила. Заслужил парень. Потом в селе смеялись: “Вот так они и жили: корову продали, а гармонь купили”

Ожидание

Последний год войны – время ожидания: у окошек или на косогоре с замиранием мы вглядывались вдаль.

Я, мои сестры и брат, мать всегда ждали почтальонку в надежде на то, что придет письмо от отца. Мать говорила нам: “Смотрите, почтальонка Шура идет. Сбегайте, спросите, есть ли нам что-нибудь… ” Мы бежали, но письма не было…

В апреле 1945 года получили извещение, где было написано, что Волынкин Самсон Ильич пропал без вести. Узнав об этом, мать выбежала на улицу, начала плакать, рвать себе волосы и кричать: “Дети, бабы, Самсона больше нет… Что я делать буду?!”

…А как-то раз в 1945 году постучали к нам в окно: “Тетя Аня, иди завтра на станцию, там дядю Самсона увидишь!..” Действительно, многие женщины ходили на станцию, смотрели на проходящие поезда, высматривая в них своего мужа или сына, ведь пленных перевозили через станцию Асеевская. Некоторые видели. А мать пошла, ждала-ждала, но так и не увидела нашего отца…

Совсем недавно встретила я женщину, которая в далеком 45-м, будучи девчонкой, постучала нам в окно с вестью об отце. Я спросила ее, откуда она знала, что отец поедет именно через станцию в этот день. Она ответила: ” Что ж, Шуронька, молодость. Жалко мать твою было. А так хоть надежду дала…”

Послесловие

Я родилась в 1989 году. О войне знаю из книг, фильмов и рассказов моих близких. Но память моя хранит все, что было с мамой и папой, с бабушкой и дедушкой. Нет уже того дома, в котором родилась моя баба Шура: дом разобрали по камням и продали, нет амбара рядом с домом, нет качелей; высох ручей; неровные каменистые дороги с холма на холм покрыл асфальт… Но мне ясно представляется чистый ручей, бегущий по дну оврага, и крутая тропинка в гору, на Кучуговку. Дом моей бабушки с серой черепицей жив по-прежнему, но только в моей памяти. Ясно вижу мужчину с черными, как смоль, волосами – моего прадедушку – Самсона Ильича. И, как сейчас, вижу босую четырехлетнюю девочку в полотняном платье, размазывающую слезы, и яблоки в серой пыли на дороге, по которой мужчины уходили в бессмертие…

Мария Черникова. 10-й класс

Жизнь человеческая…

А день был таким ярким… Кеша поудобнее скатал шинель, привалился к неровной стене окопа и вновь погрузился в мечты. А что еще делать, если тебе девятнадцать, а солнышко греет так, как будто ты не на линии фронта, а дома, гуляешь в соседнем скверике и слышишь не далекие голоса зениток, а гомон птиц, и сердце твое поет: “Весна!”

Тот день был очень ярким! Кешу все его семнадцать лет жизни никто не воспринимал всерьез, поэтому сначала он даже не хотел идти на выпускной бал. А потом посмотрел на… нее… и пошел… и пригласил на танец. И Ольга очень этому обрадовалась. Выпускной отмечали всем классом; гуляли по улицам, пели песни под гитару, потом решили ехать на Воробьевы горы встречать рассвет. Ольга и Кеша тоже были со всеми, но словно отгорожены стеклянной стеной.

Кеша мечтательно потянулся, он будто и сейчас держал в своих руках маленькую ручку Ольги.

Они договорились встретиться вечером и пойти
в кино. Когда Кеша вернулся домой, было семь часов утра. Мать сидела на диване и смотрела в одну точку.

Кеша понял: что-то случилось, но не хотел терять состояние счастья и умиротворения. Но мама вошла в его комнату, обняла и, уже рыдая, сдавленно проговорила: “Кешка! Война!” Она плакала, а он ее успокаивал: “Мамочка, со мной все будет в порядке, ведь я везучий…”

А через три часа Кешка уже был солдатом. Седоусый сержант в военкомате недовольно накарябал его имя и сказал: “Перебьют вас, желторотиков! Тьфу!”

Кешка гордо вскинул голову, вспомнив: “Ха, товарищ сержант, уже апрель сорок третьего, а я жив и здоров! Я жив! Ха-ха-ха!”

И Кешка поднял руки к солнцу, весне, встал во весь рост и захохотал. Вдруг свист… Вдруг боль… Вдруг темнота… и последняя мысль: “Что это?.. Где…”

Никто не видел, что пуля-дура сделала. Никто не понял, как это случилось. Только командир батальона писал так: “Ваш сын геройски пал, сражаясь за Родину. Вечная память и слава солдату Красной Армии!”

Вместе с письмом он выслал Инессе Геннадьевне, матери Кеши, ее фотографию и пачку чая. Это все, что осталось от младшего лейтенанта Родионова…

А день был таким ярким…

Мать Кеши, до войны красивая, элегантная женщина, наливая соседке чай, присланный командиром ее сына, сказала, будто отвечая на вопрос: “Я уже не могу больше плакать, проклятая война забрала у меня всех!” Она посмотрела на противоположную стену. Там висели фотографии: адмирал в белоснежном кителе – отец, улыбающийся пограничник на фоне дальневосточных сосен – муж и Кеша в новой гимнастерке.

Инесса открыла окно… “Посмотрите, Вера Павловна, вон ваш Павлик, а день-то, день-то какой яркий…” И она зарыдала.

Александра Сидоренко. 9-й класс

У моего дедушки был Настоящий друг, с самого детства. Вадим был всего на несколько месяцев старше. Когда я смотрю на старые фотографии, очень ярко представляю себе их: молодых, красивых, веселых… Когда Вадим задерживался и поздно возвращался домой, мать сердилась на него, а он молча брал ее на руки и кружил по комнате, пока она не начинала смеяться и не прощала его. Она была маленькой, хрупкой, элегантной, но очень сильной женщиной с твердым характером. Дедушка всегда называл ее “старой графиней”. Вадим стал офицером, погиб в мирное время, спасая во время аварии своих солдат. А старая графиня, опираясь на трость, каждый день приносила цветы на могилу единственного сына. Тогда я еще не знала, почему она ходит с палочкой и почему на снимках ее совсем юного черноволосого сына белеет седая прядь.

Муж погиб в самом начале войны, а она осталась одна с только родившимся сыном на руках в оккупированной Евпатории. Но люди даже в этих условиях не сдавались: действовало подполье. Она стала связной. По доносу схватили гестаповцы. Потом допросы, пытки. Молчала. Тогда маленького Вадима положили перед ней на стол и стали стрелять вокруг тельца беспомощного ребенка. Все равно ничего не сказала. Тогда их вдвоем и отправили на Красную горку…

После высадки десанта казни в Евпатории стали страшной обыденностью. Всех выводили за город, в степь. Там всех выстраивали у края огромного рва и расстреливали, наполняя страшную яму. За время оккупации там было расстреляно около 15 тысяч человек, в основном мирных жителей. Стояла там и она с младенцем на руках, раненая, истерзанная. Какой-то пожилой мужчина в момент выстрела прикрыл ее плечом. Очнулась ночью во рву. И слева, и справа, и сверху тела, кругом кровь и смрад. Маленький сын был под ней, молчал. Она не знала, что с ним, боялась пошевелиться. Полицаи с собаками периодически проходили вдоль рва и добивали тех, кто подавал признаки жизни. Потом все стихло, и она решилась. Выползла, прижимая к себе ребенка. Нога была раздроблена, но она не останавливалась, ползла до ближайшей деревни. Там и подобрали ее, вернувшуюся с того света, и чудом невредимого младенца с белой прядью.

Весной на Пасху все шли в старую церковь на берегу моря, стены которой, позеленевшие от времени и сырости, теперь были все выщерблены выбоинами от пуль и гранат. Но внутри был особый дух, прекрасные и строгие лики на иконах, запах ладана, торжественное пение. По обычаю, со Всенощной возвращались с зажженными свечами в руках. Говорили, если донесешь свечку до дома и она не потухнет, то тогда будет тебе в году счастье и все желания исполнятся. Дедушка тогда был совсем маленьким. Но шел вместе со всеми. Шел, прикрывая ладошками от соленого ветра свой маленький огонек, свое счастье. И верил в чудо.

(В основу положены воспоминания Виктора Николаевича Дыкина и Елены Кузьминичны Шелиховой-Зуевой.)

Дарья Спильная. 9-й класс

III
Читая книги о войне
Уметь понять друг друга…
По рассказу К. Воробьева “Немец в валенках”

“Немец в валенках”. Как меня удивило название! Какое необычное сочетание слов – “немец в валенках”! Как правило, они одеты “с иголочки”. А здесь… в валенках…

Немец в рассказе во всем необычный. Хотя бы внешне. “Он был… коренастый, широколицый и рыжий, как подсолнух, и ступал мягко и в розваль, как деревенский кот”.

Было тепло, а немец-охранник явился в барак в русских валенках с обрезанными голенищами. Пленные восприняли его враждебно, холодно. А как же иначе?!. Ведь он же враг, бывалый солдат, который участвовал в боях под Москвой. Там немцы потерпели первое поражение. Значит, немец мог быть мстительным, жестоким, озлобленным.

Мог быть… Но этот немец не такой.

Герой-рассказчик ожидает от охранника только плохого, например, удара, когда тот его подзывает, а получает… сигарету, им же сломанную нечаянно. Дальше – больше. Во второй свой приход немец называет героя по имени: “Алек-шандр”. Удивительно. Ведь пленных во время Второй мировой войны называли по номерам, которые были у них пришиты на робах, но не по именам.

И здесь как бы в ответ на доброту немца автор-рассказчик сравнивает облик врага с первым весенним цветком – “одуваном”, который растет “в запретной черте лагеря”, тем самым как бы смягчает наше восприятие врага.

Характер Вилли Броде (так зовут немца) раскрывается еще больше, когда он приносит герою маленький квадратный пакет из серой бумаги, в котором тот почувствовал “невесомую важность хлеба, его скрытно-живую телесную теплоту”.

Я читал рассказ, и меня не покидала мысль: “Почему немец поступал именно так, а не как большинство фашистов в годы войны?” И понял: он видел в пленном ЧЕЛОВЕКА. Такого же, как сам. Ведь несмотря на то, что они враги, у них много общего. Оба солдаты, знающие тяготы солдатской жизни, у обоих обмороженные ноги, вши. Оба испытывают физическую боль, оба готовы помочь другим. Герой-рассказчик – своим пленным, когда очередной бутерброд делил не на две, а на четыре части, следующий снова на четыре… А немец – русскому пленному, одному из многочисленной армии пленных… И тот и другой умеют понять друг друга, хотя общаются на разных языках. Их объединяет “язык” человечности, готовность помочь другому, сострадание. Оба за это, к сожалению, наказаны…

Жив ли Вилли Броде? Я так же, как и главный герой рассказа, очень хочу, чтобы “немец в валенках” был жив, дожил до наших дней.

Если будут живы такие люди, как Вилли Броде, то в мире будет больше добра, человечности, а самое главное – никогда не будет войны, будет мир во всем мире.

А я этого очень хочу!

Алексей Ловцов. 6-й класс

“Не бывает совсем не пострадавших на войне…”
По рассказу Б. Екимова “Ночь исцеления”

Сюжет произведения таков. Мирной жительнице бабе Дуне спустя много лет после войны часто снится, что она потеряла карточки. Вот, казалось бы, баба Дуня на войне не была, а всю жизнь страдает, мучается. И снятся ей именно карточки, ведь у нее в войну было трое детей. А карточки означали очень многое для мирных людей во время войны, их было страшно лишиться… Потеряешь – будешь голодать!

Главный герой произведения не только баба Дуня, но и ее внук Гриша… Прошлое бабушки, воспринимаемое вначале Гришей несколько отстраненно, стремительно приближается к мальчику, становится его собственной болью. Поначалу то, чему он стал свидетелем ночью, не слишком занимает мысли мальчика. Затем Гришу поражают слезы бабы Дуни. Если после первого бабушкиного кошмара мальчик смутно представлял себе, что именно из прошлого тревожило ее, то после второго сна представление о том, что пережила бабушка, принимает конкретные очертания: “А зачем тебе желуди? – Кормиться. Мы их толкли, мучки чуток добавляли и чуреки пекли, ели”. Гриша поражен тем, что сны могли стать причиной настоящих слез, что они так же реальны для бабы Дуни, как и окружающая действительность: “Снится – и было”.

А как чувствовала себя баба Дуня в дни приезда внука? “А баба Дуня, разом оживев, резво суетилась в доме…” “И снова баба Дуня осталась одна. Но то было не одиночество”. Даже у своих детей она гостила нечасто. “Конечно, все понимали, что виновата старость и несладкая жизнь, какую баба Дуня провела… Понимать понимали, но от этого было не легче. Приезжала баба Дуня – и взрослые, считай, ночь напролет не спали. Хорошего мало”. Одного понимания “болезни” бабы Дуни оказалось недостаточно для того, чтобы помочь ей. “Водили ее к врачам. Те прописывали лекарства. Ничего не помогало”. Следовательно, “болезнь” бабы Дуни не лекарствами нужно было лечить. Был найден способ воздействия на нее. И это не окрик “Молчать!”, который предлагала Гришина мать. Способ был найден внуком Гришей – доброта, внимание, ласка, проживание вместе с бабой Дуней ее жизни.

Мотив сна – это воспоминание, проживание заново давно прошедших событий. Гриша удивлен, что настоящие слезы могли быть вызваны чем-то нереальным, увиденным во сне: “Ты вправду плачешь? Так ведь это все сон”. “Плачу, дура старая. Во сне, во сне…” Воспоминание о бабушкиных слезах “резануло по сердцу” мальчика.

В финале рассказа все то, что не понимал Гриша про бабушку, происходит с ним самим: “Слезы катились и катились. Они шли от сердца, потому что сердце болело и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще… Он не спал, но находился в странном забытьи, словно в годах далеких, иных, и в жизни чужой, и виделось ему там, в этой жизни, такое горькое, такая беда и печаль, что он не мог не плакать”.

Подвожу итоги своим размышлениям. Невольно вспоминаются строки из стихотворения Н. Стручковой: “…не бывает совсем не пострадавших от войны…” Убеждена, что рассказ Б. Екимова именно об этом…

Анна Федосова. 9-й класс


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 votes, average: 5.00 out of 5)

Детское слово о Великой Отечественной войне - Сочинения по литературе


Детское слово о Великой Отечественной войне