Тургенев и Базаров



Удвоение авторского “я” в романе

Певец Базарова, великий северянин,
Поклонник вечных грез и вечный твой вассал.
Валериан Гаприндашвили

“Поэт всегда прав”, – любила повторять Ахматова. Если бы мы воспринимали жизнь и искусство через поэтов, то есть во всей полноте красок, звуков и ароматов… Но, увы, над нашим сознанием чаще властвует “презренный червь сухой науки”, как выразился Гете, с его худосочными логическими построениями.

“” Отцы и дети” ваши точно первый ясный весенний день после сумрачного холодного марта. Свежо, душа отдыхает, поэзией упивается грудь! Много надо иметь сердца, чтобы создать Базарова…” (А. Н. Майков). Эти строки так же отрадно читать, как строки романа о весенних полях, как вдохновенные страницы о могиле в цветах, где птицы поют на заре.


Поэт словно ничего не знает про то, с кем враждовал “либерал-постепенновец”, кого он должен был ославить, а кого отстоять.

Не ведает этого и современный нам грузинский поэт. Для Валериана Гаприндашвили Тургенев – средоточие трех начал: певец Базарова, певец романтических грез и певец любви (“твой вассал” обращено к Полине Виардо).

Так увидел Базарова и Достоевский, потому что был истинный поэт. Для него Базаров – это прежде всего великое тоскующее сердце. Ему сразу открылось, что бунт Базарова, как и бунт его Ивана Карамазова, рожден ненасытной жаждой справедливости, невозможностью примириться с тем равнодушием и мелочной суетой, которой живет большинство: “С каким спокойным самодовольствием мы отхлестали… Тургенева за то, что он осмелился не успокоиться с нами и не удовлетвориться нашими величавыми личностями и отказался принять их за свой идеал, а искал чего-то получше, чем мы”.

А хлестали без стеснения. “Иуда, дурак, осел, гадина, плевательница – это самое меньшее, что обо мне говорилось”, – писал Тургенев. Это он говорит о том самом письме, где сказано, что Базаров был задуман “героически идеализированным” .

“Для непредубежденного читателя остается совершенно непонятным, как могла радикальная русская молодежь… войти в такую ярость… Можно скорее предположить, что всякий новейший радикал с чувством радостного удовлетворения признает свой собственный портрет и портрет своих единомышленников в таком гордом образе, одаренном такой силой характера, такой полной независимостью от всего мелкого, пошлого, вялого и ложного”. Это слова немецкого критика.

Иностранец мог прочесть Роман непредубежденно. Современники Тургенева и современники годов “строительства коммунизма” не могли читать без пристрастия. Им нужен был Рахметов, Лопухов-Базаров их не устраивал.

Те и другие глядели с позиций борьбы исследователей Тургенева. Сбивало с толку признание автора: “Николай Петрович – это я”. (Стало быть, ясно, на чьей стороне пишущий.)

Тем более что лирическая нота действительно присутствует в романе, когда описывается хроменький барин, который не может расстаться со своими Шубертами, Пушкиными, своей виолончелью, фортепьяно, за которым он поет нежные дуэты с женой и при этом пытается бежать взапуски с молодым поколением. И великолепная ирония.

“Господа критики не подозревают того наслаждения… которое состоит в казнении самого себя, своих недостатков, в изображаемых вымышленных лицах”, – писал Тургенев.

И если свои слабости автор запечатлел в Николае Петровиче, то в Базарове он воплотил свою любовь к натурам героическим. Как под своей исповедью Базаров мог бы подписаться под словами Тургенева: “Я предпочитаю Прометея, предпочитаю Сатану, тип возмущения и индивидуальности… я хочу истины, а не спасения; я чаю ее от своего ума, а не от благодати”.

Базаровские монологи на последних страницах романа отразили заветные размышления Тургенева над строками “Мыслей” Паскаля.

Более того, Тургенев уверяет, что, “за исключением воззрений Базарова на художества”, он разделяет почти все его взгляды.

Такие высказывания сердили даже близких автору читателей. Страхов уверенно отказал Тургеневу в праве “выставить себя нигилистом и записаться в последователи Базарова”.

Наши же комментаторы обычно любые положительные отзывы автора о Базарове объясняют желанием Тургенева угодить молодому поколению. Даже столь эрудированный тургеневед, как А. И. Батюто, предлагает заменить слова ” Разделяю… его убеждения” на “понимаю” . Хотя в книге “Тургенев-романист” А. Батюто прекрасно показал, как, читая Паскаля, Тургенев превращает близкие ему мысли в мысли Базарова.

Комментаторы академического собрания сочинений Тургенева традиционно утверждают, что, рисуя Базарова, автор допустил “нарочитое огрубление некоторых важных взглядов Добролюбова”.

По этой логике можно пожурить Грибоедова, что он огрубил в Хлестовой добрую женщину Офросимову, а вот Толстой в Ахросимовой даже приукрасил ее. Чехов в “Попрыгунье” грубо исказил образ Левитана и так далее. Какое право у нас о типе судить по прототипу?

В числе “великих отрицателей” Тургенев называл близких ему людей – Белинского, Герцена, Бакунина. Белинскому посвящен роман “Отцы и Дети“. Разве не ясно, что автор хотел почтить его память, не потемнить ее своим героем. Одно это посвящение уже настраивает нас на определенное восприятие Базарова.

Тургенев носил Базарова в себе, в его письмах мелькают фразы, которые потом превратятся в реплики героя. Базаровский взгляд на животное, которое лишено чувства сострадания, сквозит в письме Тургенева к Полине Виардо. Он говорит о соловье, который чудно поет, в то время, “как какое-нибудь полураздавленное насекомое умирает у него в зобу”.

Базаровская ирония и трезвость мысли звучат в письме Тургенева к Фету. Пародируя мысль Фета о том, что лишь бессознательная деятельность приносит плоды, Тургенев пишет: “…Северные американцы во сне, без всякого сознания, провели железную дорогу…”

Не лучше ли всего для нас просто поверить художнику, который, защищая своего героя, написал: “”Ни отцы и ни дети, сказала мне одна остроумная дама, вы сами – нигилист”… Не берусь возражать; Быть может, эта дама и правду сказала” .

Мне упорно слышится возмущенный голос:

– Вы всерьез утверждаете, что Тургенев решил вписать себя в компанию Писаревых, Антоновичей и Чернышевских?

Ничуть.

Просто Тургенев любит смелых бунтарей, бойцов, сражающихся против вековечной косности – Дон Кихотов, Белинских, Прометеев…

Завидует их смелости (которой с грустью в себе не ощущает), завидует их вере (которой у него нет). Он убежден, что они изначально обречены на поражение. Что до Антоновичей, Добролюбовых, Чернышевских, Тургеневых – не может принять их вульгарную, упрощенческую философию, вершиной которой был роман “Что делать?” и “Эстетические отношения искусства к действительности”. Именно поэтому соратник этих людей, умный, насмешливый Базаров очень скоро расстается с их благоглупостями.

Но мог ли Базаров, если его воззрения так близки Тургеневу, пусть на время, но увлечься столь примитивной философией жизни?

Соблазн разрешить все проблемы человечества одним ударом топора (как это почудилось тоже умному и образованному Раскольникову) всегда очень велик. Наши мыслители Серебряного века (Бердяев, Булгаков и прочие) тоже прошли через искушения марксизма. А ведь они и до этого исповедовали Гегеля, Канта, Пушкина, Достоевского…

Базаров и Раскольников – воистину духовные братья (романы о них напечатаны в те же 60-е годы).

И еще одно. Тривиальная мысль, что Тургенев, как уверяла Панаева, вечно лелеял аристократов и презирал разночинцев, рождена никак не творчеством писателя. Напротив: англоман, комильфо, чаще всего изображается Тургеневым с насмешкой или резко отрицательно (Пеночкин в “Бурмистре”, Калламейцев в “Нови”, вся группа “старух зловещих, стариков” в “Дыме”). Благородство, смелость обнаруживают у Тургенева не те, кто принадлежит к благородному сословию, а кто сумел воспитать в себе эти качества в жизненной борьбе. Это Базаров, Нежданов, Яков Пасынков.

Более того, именно лучшие качества в дворянах Тургенев часто осмысляет как плебейские. “Честная плебейская гордость” Литвинова возмущена, когда он попадает в круг аристократов. Источник своей искренности Лаврецкий видит в своем крестьянском происхождении (“мой дед сам был мужик”).

“О, как я проклинаю… эту нервозность, чуткость, впечатлительность… брезгливость, – все это наследие моего аристократического отца”, – жалуется герой “Нови”. Подобное мирочувствование автор казнит в себе, когда изображает не только Николая, но и Павла Кирсанова.

Если в Николае Петровиче автор иронически изображает, каков он есть – нежный романтик, тающий от музыки или пейзажа, – то в Павле Петровиче Тургенев обнажает то, чего он в себе страшится, каким он быть не желает – оторванным от родины, в неустанной гонке за роковой женщиной.

“Пора нам уступать дорогу юношам”, – написал автор в тот год, когда начал роман. “Моя песенка спета”, – “цитирует” автор обоих своих героев через два года после окончания романа.

И все же грустная нота, сопровождающая описание обоих братьев Кирсановых, несравнима с величественным реквиемом, посвященным Базарову, которым автор завершает роман.

Здесь печаль о жизни маленькой и конечной. Там гимн жизни бесконечной.

Однако почему только отрицание художества выделил Тургенев как то, что отличает его от Базарова?

А как же его отрицание любви? А отрицание романтического взгляда на красоту женщины? А отрицание красоты природы?

Неужели в этом автор тоже солидарен с героем?

Тургенев, который утверждал, что писатель должен быть психологом, но тайным, очевидно, полагал, что настоящий читатель прочел в его романе то, что выделено и что сокрыто автором.

Этих свойств у Базарова нет, хотя именно за них уцепились многие критики.

Полюбив, Базаров чувствует и даже выражает чувства так, как это делает любой тургеневский герой, не боясь даже впадать в сокрытый до времени “романтизм”.

Связь человека с природой для Тургенева – один из главных критериев истинности. Природе чужд холодный Павел Кирсанов. Базаров у автора всегда вписан в природу. Он идет по лугам, и мокрая травинка прилипает к его сапогу. Он идет, раздвигая ветви сада. Он лежит в поле под копной и говорит о магической силе природы, то есть обнаруживает, что способен ощущать и ее воздействие.

Отрицал же он ее лишь в том смысле, в каком воспринимает ее ленивый барчук, который сибаритствует в сиреневых беседках, но чужд созидательному началу в природе.

Отрицания искусства Тургенев, конечно, не разделяет с героем, но, судя по его произведениям, он вовсе не считает это свойство пороком. Большинство читателей не заметило, что эту черту Тургенев приписал многим своим привлекательным героям.

В жизни, убежден Тургенев, необходимо выбрать “или полезное, или приятное… соединить то и другое невозможно и ведет к гибели или к пошлости”. Так говорит героиня повести “Фауст”.

Так мог бы сказать Базаров.

Самая романтическая тургеневская женщина Елена Стахова говорит Инсарову: “…Оба мы не знаем толка в художестве”. Она предпочла художнику бойца. В художнике “все наполовину, все притворно”, он “неспособен ни на какое дело”. Это сам Художник говорит в “Накануне” о себе.

Марианна в “Нови” решает соединиться не с романтиком и поэтом Неждановым, а с человеком дела – Соломиным.

“…Нравственное чувство и чувство прекрасного – это две шишки, которые ничего не имеют общего между собой”, – говорит Тургенев в письме к любимой женщине.

Нежданов сознает, что он эстет, что он пишет стихи, но надеется преодолеть свою слабость. Преодолеть не удалось.

Необходимо сделать отступление.

Если мы обратимся к личности Пушкина, к личности Лермонтова и к их творчеству, мы не обнаружим никакого конфликта между поэзией и мужеством. Не обнаружим мы этого противоречия ни в творчестве, ни в жизни погибших на войне поэтов-ифлийцев.

Но проблема эта существует. Несовместимость эстетизма и нравственных установок ощущали и Гоголь, и Лев Толстой, и Маяковский. Они тоже, подобно Нежданову, хотели “стать на горло собственной песне”.

Подарив это свойство Базарову, автор хотел не унизить его, а придать ему целенаправленность и суровость.

“Я хотел сделать из него лицо трагическое – тут было не до нежностей”.

Подарив Базарову свое лирическое “я”, Тургенев сделал то, чего не было в других антинигилистических романах, включая даже Достоевского и Лескова.

Пройдя искус нигилизма, Базаров приходит к пониманию бессмысленности нигилистического бунта. Атом не может отрицать мироздания, частью которого он является.

Мыслящий, страдающий Базаров – наиболее убедительное отрицание базаровщины.

Роман (бессмертное произведение)тический поэт

О лазурное царство! я видел тебя… во сне.
И. Тургенев

“Когда человек умирает, – писала Ахматова, – изменяются его портреты. По-другому глаза глядят, и губы улыбаются другой улыбкой”.

Это наблюдение с еще большим правом можно отнести к литературному герою. Ведь он существует только на экране нашего воображения. Каждая новая черта, новая краска делает его портрет яснее, рельефнее.

Реквием, завершающий роман “Отцы и дети”, – печальный и торжествующий гимн великому герою.

Среди заброшенного кладбища своевольно выделена поэтом единственная могила. “Одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре”.

Святая любовь, святые молитвы царят над этой могилой. Воспоминание о ней рождает в душе поэта мысль о жизни бесконечной.

В каком романтическом лазурном сне привиделась Тургеневу эта картина?

Не человек – могучий титан, восставший против матери-земли, похоронен здесь (мысль Н. Страхова). Он повержен, но его сила “свидетельствует о величии силы, его породившей”.

И представляется уже нелепым выдергивать из романа какую-нибудь мальчишескую реплику и твердить о его ошибках или сверять его портрет с лицами современников и уличать автора в неточности.

Впрочем, подобные мысли рождает не только финал. Чем дальше мы движемся от начала к завершению романа, тем реже звучат в устах героя насмешливые, эпатирующие слова, все чаще он задумчив, все более занимает его мысль о безмерности пространства, о трагедии человека. “Все ярче и ярче фон картины”, – говорит Страхов. На этом фоне все величественнее, все напряженнее фигура героя. Страхов говорит “все мрачнее”. Но это несколько односторонне. Да, на фоне музыки Шуберта, родительской любви, весенних картин фигура героя предстает мрачной. Но чем ближе к концу, тем грустнее сам герой, но фигура его просветляется. Он впускает в себя этот “фон”. Он оказывается не чужд ни сыновней любви, ни любви к женщине, ни любви к другу. И даже милая сердцу осина входит в него вместе с воспоминанием о детстве.

Фигура его сливается с этим фоном, как и лирический гимн в финале соединяет его и вечно прекрасную жизнь. Вечен бунт нового против старины, но вечно и великое примирение. Вечна и прекрасна каждая новая весна. Всегда будет у гробового входа играть младая жизнь.

Тургенев размышляет в финале над пушкинской строкой. Но Пушкин так изливается только в стихах. В прозе он сдержан. Более того, в прозе он старается скрыть автора то под маской Гринева, то под маской Белкина. И Чехов советовал молодой писательнице скрыть в рассказе свое сочувствие герою.

Тургеневская проза часто неприметно сливается с лирикой. Почему же так настойчиво спорят о нем читатели, критики, выясняя, на чьей стороне автор?

Потому что сочувственное отношение автор выражает и к Базарову, и к Николаю Петровичу, и с Еленой Стаховой он взывает к молчащему небу: “Неужели мы одни… во всех этих… безднах?”

Он сумел вместе с его любимым Гете подняться на олимпийскую высоту и созерцать оттуда тщету людских деяний, внимать одной и другой правде. Но не обрел гетевского олимпийского спокойствия. Он сочувствует. Он скорбит и с теми, и с этими.

Чтобы понять отношение Тургенева к Базарову, надо погрузиться в тургеневское ощущение себя в мире.

Здесь мы обнаружим непрестанные противоречия. “Ко всему сверхъестественному отношусь равнодушно”, – говорит он в одном письме. “К мистицизму… равнодушен”, – пишет в другом.

Но через два года после “Отцов и детей” он написал мистическую фантазию “Призраки”, а в его старческих стихотворениях в прозе один за другим наплывают романтические сны, подобные снам Гейне, Лермонтова, Блока… То сказочный сон о романтическом царстве будущего, где волшебные острова переливаются яхонтами и изумрудами, ландыши и розы тают в жемчужной пене. В другом сне девушка роняет розу, и юноша приносит ее, кладет перед девушкой, но она бросает розу в огонь. Сны, как и полет в “Призраках”, уносят героя то в античную Грецию, то в древнюю Русь, то к мрачным могилам, то к лазурным небесам.

Тургенев не избыл свой юношеский романтизм. Его романы, созданные между романтическими видениями юности и старости, вовсе не являются неким перерывом посреди двух романтических взлетов. Музыкальность, как прекрасно показал А. В. Чичерин, – первооснова тургеневской прозы. Она в ритме тургеневской фразы, в ощущении ритма утекающего времени, в музыке тишины. Музыка часто и реально входит в повествование. Это романтическая мелодия. Она звучит в “Асе”; в “Дворянском гнезде” неслучайно носителем ее является одинокий немецкий романтик Лемм. Эта музыка сопровождает повествование, наполняет его изнутри и “уходит умирать на небеса”. Образ этот можно отнести и к прекрасной любви и смерти в Венеции (“Накануне”), и к повествованию о Базарове.

Тургенев осознает себя реалистом (в его понимании термин этот, разумеется, не имел сегодняшнего значения), но не принимает не только Золя, но даже Бальзака за приземленность реализма. Эта тема освещена в книге Г. Б. Курляндской “Художественный метод Тургенева-романиста”. Автор показывает, что Тургенев не принимает реализма, если в нем отсутствует идеальное начало.

Поток времени, который он изображает, вытекает из вечности и устремлен к вечности. Тургеневская музыка восходит в небеса. Мысль, не освещенная высшими началами, представляется ему отвратительной. “Гнусный материалист”, – говорит он в письме о чуждом ему философе.

В его письмах, романах всегда присутствует представление о бесконечности, о вечном океане.

Образ детства соединяется у Тургенева с образом деревенской церкви (“Христос”), со старинными образами, с радужными венчиками над пламенем свечей. Освещенная древней традицией мысль о том, что в каждом человеческом лике должно видеть лик Христа, переформируется в его стихотворении по-своему: лицо Христа похоже на все человеческие лица. Христос стоит рядом с мальчиком. Героя охватывает умиление и страх. Этот герой обозначен авторским “Я”.

Не должно ли тогда Тургеневу предаться вере? Но проблема веры для него мучительна. Его разум отказывается ее принять. “Пусть я атом, но я сам себе владыка”. Через разум, а не через божественную благодать хочет он постичь истину.

Он остро чувствует: каждый человек висит над бездной (эту мысль он припишет Базарову). “Одна религия может победить этот страх” (письмо 1861 г.). Тургенев не гордится своим неверием, неумение стать христианином он называет “своим личным несчастьем”.

“Что же значит это улыбающееся, благословляющее небо?.. – восклицает столь любимая автором Елена Стахова. – К чему же тогда эта жажда и радость молитвы?”

“Счастье зависит не от нас, а от Бога”, – говорит Лиза Калитина.

Где в этих мучительных вопросах автор?

“Верую, Господи! Помоги моему неверию”, – воскликнул евангельский герой. Мне кажется, тургеневский лирический герой должен был бы воскликнуть: “Не могу поверить, Господи! Избавь меня от неверия!”

Удивительно, но не может быть случайным, что именно Тургенев создал обаятельный образ русской глубоко верующей девушки Лизы Калитиной.

Одна из самых великих его вершин и вершин русской литературы – святой крестьянин в рассказе “Живые мощи”. Непостижимая высота духа, непостижимая высота смирения, терпения и любви. С трепетом, священным ужасом смотрит автор “Записок охотника” на свою Лукерью. Но величие ее духа остается для него загадкой.

Взгляд на образ жизни человека зиждется у Тургенева также на двух совершенно несовместимых началах.

В письме из деревни Тургенев говорит, что жизнь его здесь течет, “как вода в болотных травах”. Он пребывает в некоем гармоничном состоянии, в котором присутствует доля скуки, что он тоже считает одним из признаков правильно текущего бытия. Тот же образ неслышно текущей по болотным травам воды возникает в романе “Дворянское гнездо”, когда Лаврецкий ощущает свое слияние с природой. Это жизнь истинная. Как и автор, герой испытывает чувство счастья.

Так живут на земле вековечные люди: Филемон и Бавкида, “старосветские помещики”. Фимушка и Фомушка в романе “Новь” являются прямо из XVIII века, но на самом деле – из той же нерушимой древности. Те же образы просвечивают сквозь фигуры стариков Базаровых.

Но именно такая жизнь, где человеческие “я” растворяется в природе, в мерном круговороте бытия, где поколение за поколением “по тайной воле провиденья” поднимаются и падают, как очередная жатва, – именно такая жизнь неприемлема для героических натур. Они вовсе не хотят растворять свое “я”. Они его ярко раскрывают и утверждают.

Мелочность, скука жизни отцов “смердит” не только Базарову. Ее не примут ни Инсаров, ни Нежданов, ни Елена Стахова, ни девушка из “Порога”. Даже краснобай Рудин должен ярко вспыхнуть перед смертью.

Каждый, кто поднимет голову над травой, над неслышно текущим потоком, заранее обречен. Так в природе. Так и в обществе. В стихотворении “Природа” герой вопрошает титаническую женщину (аллегория Природы), о каких новых законах добра, справедливости она размышляет. Но это для нее пустые “человеческие слова”. Она занята усовершенствованием ножки блохи. Скорость убегания не должна быть меньше скорости ее преследователей. Эту равнодушную гармонию может принять лишь тот, кто неслышно вписывается в ритм общего движения.

Как же может сознающий все это автор предпочитать Прометея, Дон Кихота, Базарова? Более того, он уверен, что лишь такие герои дают смысл нашему существованию. Человек не может жить без идеала… Если эти Дон Кихоты исчезнут, “пускай закроется навсегда книга истории! в ней нечего будет читать”




1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (No Ratings Yet)
Loading...
Вы читаете: Тургенев и Базаров