Отважный пилот Гастелло

Готовя к печати этот номер, мы спросили многих учителей и родителей разного возраста, что они дают (или дали бы) читать о Великой Отечественной войне своим детям сегодня.

Ответы в какой­то мере оказались предсказуемыми: то же, что читали когда­то они сами. В списке оказались повести и рассказы В. Некрасова, К. Воробьева, В. Быкова, В. Астафьева, В. Богомолова, В. Кондратьева, Б. Ва­сильева, А. Приставкина, романы В. Грос­смана и Г. Владимова.

Эти книги – уже канон, и прочитать их должен каждый школьник. Но приходится признать: в последние 10-15 лет фронтовая тема не находит своего развития (речь о Великой Отечественной войне, а не о войне вообще), приведенный нами список не пополняется. Место художественной литературы начинают занимать исторические разыскания, в юбилейно­победные годы оживляется теледокументалистика и кино. Может быть, поэтому так радует появление любой хорошей книги о войне – или даже отдельных страниц в такой книге.

В сегодняшнем выпуске “Детского чтения” мы обращаем внимание и учителей, и школьников на произведение, которое пусть и не впрямую, но все же достаточно тесно связано с военной темой. Это недавно вышед­ший (и уже ставший библиографической редкостью) Роман замечательного литературоведа Александра Павловича Чудакова (1938-2005), больше популярного учителю литературы по работам о Чехове. Называется этот автобиографический роман “Ложится мгла на старые ступени” (печатался в “Знамени” в 2000 году, затем вышел в издательстве “ОЛМАПРЕСС”). Alter ego автора, мальчик Антон, во время войны жил в глубоком тылу, а о военных дейст­виях узнает по рассказам вернувшихся с фронта солдат.

Все настоящее о войне Антон узнал На бревнах перед домом лесника Шелепова. Дом стоял над плотиной, и все, кто возвращался вечером с приречных или зареченских огородов, не могли его миновать; увидев знакомых, присаживались покурить, а то и выпить. Шелепов, сам человек трезвый и положительный, не возражал и в нужный момент говорил негромко: “Мать!” – и жена, каким-то образом услышав его за двойными рамами, выносила миску картошки в мундире, всегда теплой, и соленых огурцов. Был он кавалеристом – в Гражданскую во второй конной Миронова, а в эту – у Доватора. Низкорослый, кривоногий, он обладал неимоверной силой, и когда на бревнах доходило до грудков, начинал покашливать, как бы прочищая горло, и спорщики поутихали. Разговор шел военный-откровенный – все были фронтовики.

Первым, по-соседски, при-ходил Сумбаев, капитан (и нам, и взрослым он велел называть себя не по имени-отчеству, а именно так), еще когда на бревнах после лапты сидели мы. С нами он любил разговаривать, кажется, больше – мы не смеялись, когда он рассказывал: “Слышим – мотор. Броневик белых! Я загибаю левый фланг, шашки наголо, в атаку – рысью – марш!!!”

Себя Сумбаев именовал ветераном пяти войн. По возрасту не сходилось, и Генка Меншиков, помнивший наизусть все, относившееся к войне, как-то отважился:

– Товарищ капитан, а какая пятая?

– Какая? Считай: русско-японская – Цусима, оборона Порт-Артура, слыхал? Загибаем второй палец: та германская, третий: гражданская, потом – финская и – вторая японская. Ну?

Антон только что прочел замечательный роман “Порт-Артур” и тоже помнил дату. Как же Сумбаев мог успеть?..

– Вижу, сомневаешься, – капитан уставил указательный палец в сторону Антона. – Бухгалтеришь: сколько годков мне было. А хоть бы и пять! Мой отец, штабс-капитан Сумбаев – участник обороны, Георгиевский кавалер. Я в Порт-Артуре и родился. Японцы били не слабее, чем в эту войну. Знаешь, какие калибры были на их крейсерах? То-то, не знаешь. А шестнадцатидюймовый сна­ряд не разбирает, солдат ты или титьку сосешь.

Подходил егерь Оглотков, бывший минер, танкист Крысцат, сапер-шофер, или шофер-сапер (“и так и так верно!”) Кувычко. Антон знал: опять начнется спор, солдату какого рода войск опаснее всего. Когда зацвели огурцы, сошлись на том, что связисту, таскавшему катушку. Поражались, что Антонов дядя остался жив и даже не был ранен. “Небось в штабах ручку крутил”. Антон в тот же вечер передал это дяде Лене. “Их бы. В мои штабы”. Антон воспользовался случаем и спросил, знает ли дядя про героя-связиста Титаева, о котором есть в очень интересной книге о комсомольцах – “Идущие впереди”, автор Гуторович. Дядя не знал, и Антон прочел ему наизусть: “Порвалась связь. Линейный надсмотрщик Тита-
ев был послан исправить повреждение. Ночь. Мороз. Вьюга. (Это место особенно нравилось.) Нужно проползти в глубоком снегу вдоль окопов жестокого врага. Когда комсомолец нашел обрыв, его трижды ранило. Умирая, он последним усилием схватил оба конца оборванного провода и зажал их в зубах. Связь возобновилась”. Дядя Леня покачал головою: “Вряд ли. Контакты. Сместятся”. Антон очень огорчился.

Приходил на бревна и Петя-партизан. Его все уважали: из брянских лесов он привез ящик гранат (ими глушил на озере рыбу) и – шел слух – много чего еще; Генка клялся, что партизанский сын Мишка показывал ему трофейный “Вальтер”. Нас, говорил Петя, в деревнях недолюбливали. После немцев кое-какие продукты еще оставались, партизанам же надо было отдавать все, подчистую – свои, защитники, и не спрячешь, знают, где искать. У нас один был, большой спец. Я, говорит, продотрядовец, еще во время продразверстки изымал, знаю, куда ховают… Постоят в деревне партизаны, немцы придут – сожгут за это деревню. А там бабы, Дети, с собой в лес их не брали. Почему? Чтоб не обременяться, не терять мобильность. Раз отбили группу евреев – тоже больше старики, женщины – так тоже с собой не взяли. Потом их всех постреляли, свои же.

– Как свои?..

– А очень просто. У карателей только офицеры были немцы. Остальные – наши: русские, хохлы, литва… Те, кого мы разбили, потом вернулись и наткнулись на евреев, которых мы бросили. И тоже не взяли – расстреляли тут же и даже не закопали.

– Чего ж все шли в партизаны? – интересовался Крысцат.

– Сам мало кто шел. Мобилизовывали – все равно как в Красную Армию… Много вранья про партизан.

– А про армию мало? – вмешивался Кувычко, навсегда обиженный на власть за то, что сначала уволили из вооруженных сил, а потом посадили его отца, кавалера трех георгиевских крестов, полученных в царской армии, каковой факт он преступно скрыл. – Ты много читал про заградотряды, про приказ 227?

Крысцат считал: приказ правильный, военная необходимость.

– Военная-о..енная! Потому что тебя не касалось! Сидел в своей железной дуре, сам черт не брат, куда хочу – туда ворочу! Пэтээрами заградников не комплектовали. А пехота или наш брат, шофер? Только увидят – хохотальником в ихнюю сторону повернулся, тут же очередями, из пулеметов, сначала настильно, поверх, а не развернулся обратно – пеняй на себя… Хохотальник – радиатор, – пояснял Кувычко, видя, что Антон открыл рот, и догадывался верно; фронтовики сразу после войны вообще отличались большой сообразительностью; потом стали как все.

Петя-партизан рассказывал много такого, чего из фронтовиков не знал никто, и рассказывать не боялся.

О войне я читал все. Во время войны – газету “Правда” (вслух деду) и журнал “Крокодил”, позже – все попавшие в Чебачинск книги, художественные и нет. Одно из первых воспоминаний – карикатура в “Крокодиле” после сталинградского разгрома. На фоне карты с кольцом окружения пригорюнившийся Гитлер поет: “Потеряла я колечко, а в колечке 22 дивизии”. Фюрера было даже немножко жалко, хоть он был и гад. А в конце войны инвалид, собиравший в шапку медяки на базаре, пел еще более жалистную песню: “Печальный Гитлер в телефоне тихонько плачет и поет: “Я вам расскажу про фронт по блату. Русские на Запад к нам идут. Чувствую я близкую расплату – скоро шкуру с нас они сдерут””. Очень нравилось кино: девушка-свинарка разоблачает шпиона и одновременно лечит большую и симпатичную свиноматку.

Уже в школе отец подсовывал статьи о пионерах-героях, но их читать Антон не любил: он сомневался, что никого не выдаст, если ему, как пионеру Смирнову, станут отпиливать ножовкой правую руку, и очень от этого мучился. На всякий случай Антон учился писать и строгать левой. Начал он было и ходить босиком по снегу, чтобы натренироваться, если его будут гонять, как Зою Космодемьянскую, но бабка, увидев за сараем следы босых ног, пришла в ужас, как Робинзон, и, хотя Антон пытался отрицать принадлежность следов ему, нажаловалась родителям. А тут еще отец принес очерк о пионере-герое, который, чтобы не упустить на снежном поле немецкого генерала, разулся и генерала догнал. Мама попросила приносить очерки о взрослых героях.

Больше всех Антону понравился один летчик, настоящий герой, с необыкновенной фамилией: Гастелло. Другие герои носили фамилии какие-то слишком простые: Матросов, Клочков. Последняя была совсем никуда, хотя этот герой сказал слова, которые очень нравились отцу: “Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва”. Про летчика хотелось написать стихи с такими же красивыми словами. До этого Антон уже сочинял кое-что воинственное: “Раз полунощной порой, // Проходя тропинкой, // Парень вынул пис­-толет и взмахнул дубинкой”. Но сейчас, чувствовал он, надо что-то другое. После заглавия “Отважный пилот Гастелло” дело пошло.

Что же там гудит в тумане?
Там пилот на эроплане
По фамилии Гастелло
Самолет ведет свой смело
Прямо к немцам, прямо к гадам,
Угостить своим снарядом.

После нескольких стихов, живописующих картину боя, сообщалось, что летчик направил “горящую машину прямо к вражьему бензину”. Продолженье не получалось, и остаться бы стихотворению среди незавершенных Антоновых сочинений в папке “Школьное”, но Васька Гагин проболтался Клавдии Петровне. Она попросила Антона стихотворение прочесть и сказала, что оно вполне патриотическое, но нет концовки, и что Антон должен ее досочинить и выступить на вечере в день Красной Армии.

Концовка не давалась; завтра было уже выступать. Дед помочь отказался, сказав, что тема ему не близка и вообще он сочинял только акафисты, да и то шестьдесят лет назад. Выручил отец. Достав свой “Паркер”, он присел к подоконнику Антона, и через десять минут стихотворение было завершено.

Запылали языками пожаров цистерны врагов.
Храбрый из храбрых Гастелло
Погиб смертью верных родине сынов.

Антону особенно понравилось “языками пожаров”. Клавдия Петровна сказала, что конец несколько в другом стиле и размере, но годится.

Много, много позже Антон прочтет, что на самом деле с Гастелло все обстояло не так: были гибель, самопожертвование, но не было “вражьего бензина” и огненного тарана в немецкую колонну.

Так, впрочем, получилось в кон-це концов почти со всеми героями, но об этом Антон узнал еще на бревнах. Как-то, в годовщину Победы, вечером, как следует вы-пив, все вышли посидеть-прохладиться. Оглотков рассказал, что Матросов вовсе не первым закрыл амбразуру: в ихнем полку сержант Семенко сделал это на два месяца раньше; Крысцат слыхал, что амбразурщиков вообще было больше сотни. Гурий, воевавший в дивизии Панфилова, говорил, что из двадцати восьми героев несколько осталось в живых. Домой Антон бежал бегом – не потому, что опаздывал к ужину.

На столе стояли рюмки и кособокая бутыль, заткнутая кочерыжкой; сидели гости: Гройдо, шахматист-огородник Егорычев, это было хорошо – Антону не терпелось поделиться потрясающими сведеньями со всеми.

– Когда мне начинает казаться, – выслушав, дед повернулся к Егорычеву, – что эта власть уже ничем не сможет нас удивить, она всякий раз подбрасывает такое, что в нормальную голову не придет никогда. Какой будет вред, если опубликовать то, о чем рассказали эти солдаты? Народ бы только порадовался, что погибли не все двадцать восемь. Чему вы улыбаетесь?

– Вашей неистребимой неиспорченности, Леонид Львович. Народу, с точки зрения власти, нужна не истина – нужен миф. А какой миф построишь на живых – хоть с “Варяга”, хоть с разъезда… с того, где эти панфиловцы…

– Дубосеково, – быстро сказал Антон, уже не удивлявшийся, что дедовы друзья, все на свете знавшие, путают, где город Молотов, а где Киров, куда летала Раскова, не помнят имен папанинцев и челюскинцев.

– Да. Вы, зная историю христианства, его святых и мучеников, должны понимать это лучше меня.

– Народу надо, – засмеялся уже хорошо выпивший Гройдо, – заливать за шкуру сало, как говаривал на обсуждении проспекта “Истории Гражданской войны” Климент Ефремович.

На минутку заглянул еще один гость, майор в отставке, на фронте – сотрудник политотдела дивизии и переводчик, комиссованный по ранению еще в сорок третьем году. Он что-то писал о войне, но его не печатали; только раз в областной газете появился его материал о боях на Волоколамском шоссе, после чего республиканская газета опубликовала письмо какого-то подполковника, который, ссылаясь на Александра Бека и Баурджана Момыш Улы, именовал автора фальсификатором в майорских погонах. За общим столом майор не пил, хотя вообще был очень не прочь, однако предпочитал это делать с глазу на глаз с отцом (они в разное время учились на истфаке МГУ). Отец, очень интересуясь рассказами о войне, на бревна не ходил – Антон только потом понял: ему было бы неловко среди фронтовиков; его не взяли из-за глаз, испорченных на сварочных работах – без щитков – на строительстве московского метро. (Даже мама чувствовала какую-то вину и сказала как-то: тем, кто воевал, можно простить все.)

Антон, вычислив, когда майор с отцом выпьют по второй, приносил огурцов, пучок редиски с грядки и незаметно оставался. Майор не рассказывал про разные боевые эпизоды, как Кувычко или Крысцат, а говорил, что Гудериан использовал тактику Ганнибала, который сосредоточивал тяжелых боевых слонов для прорыва на одном участке. И о нашей армии говорил обо всей. Самым слабым местом была ее прославленная пехота. Трехлинейки образца девяносто третьего дробь тридцатого года очень надежны, но обладают низкой скорострельностью. Пехотинцев бросали в бой, не научив окапываться (про это говорил и Сумбаев), строить дерево-земляные точки. Даже саперы не умели возводить нормальные доты: в сорок первом году их делали с непомерно широкими амбразурами; если бы у немцев появился Матросов – провалился бы как в яму.

– Понастроили, как витрины в Амстердаме, в которых сидят проститутки! – вдруг закричал майор. – И это после финской войны, когда… – лицо майора задергалось.

– Воды! – бросил отец. – Холодной, из кадки.

Антон опрометью кинулся в сени. Так он узнал, почему майор не пьет на людях. Стукая зубами о край, майор опорожнил полковша. Потом глубоко вздохнул и продолжал с того самого места:

– …когда на линии Маннергейма положили несколько дивизий. А почему? Потому, что была доктрина наступательной войны, в обороне – считалось – не будем.

Окруженный Берлин, полагал майор, штурмовать не следовало. Отец спорил, говорил что-то про политику и безоговорочную капитуляцию.

– Без боя бы капитулировали, и безоговорочно. Политика политикой, а полмиллиона жизней не вернешь.

За одно сведение Антон обидел-ся. Он обожал Покрышкина и Кожедуба, складывал вместе число сбитых ими самолетов. Оказалось, что какой-то немецкий ас один сбил вдвое больше, чем оба трижды героя вместе!

Студентом Антон уже сам задавал ему вопросы. Почему продолжают подымать на щит Зою Космодемьянскую, которая пыталась поджечь какую-то конюшню? А о партизанах Игнатовых, изобретших не обнаруживаемые миноискателем деревяннокорпусные мины и подорвавших десятки поездов, не пишет никто? Конечно, Зоя погибла мученической смертью, но ведь и Игнатовы погибли.

– Ты мне напомнил своего деда с его вопросами тогда, у вас в доме, на годовщине Победы. Тот же тип мышления. Помнишь, что ответил тогда Егорычев?

– Помню.

– Вот и тебе ответ. Система построена на мифе. А миф требует единичности: один, как Бог, над всеми, ниже – идолы поменьше, но в каждой области – тоже по одному: Чапаев, Джамбул, Стаханов, Чкалов, Маяковский, Мичурин, умрет – заменим Лысенкой… А к Егорычеву надо прислушиваться – он очень давно выпал из системы и все это время думает.

Антон спрашивал про его книгу о войне, собирается ли публиковать.

– Хотел. У меня большой материал по матросовцам до Матросова. Один случай даже в финскую войну. Но солдатам-свидетелям замполит, справившись, где полагалось, велел молчать, чтоб не подумали, что у нас плохо с боевой техникой, раз ложимся на амбразуры. В эту войну было уже другое указание… А тараны были и до Талалихина – у меня тоже много данных. Правда, большинство моих материалов основано на устных свидетельст­вах солдат, которых я опрашивал в Алма-Ате, Омске, в Карлаге, а после него уже здесь – Оглоткова, Крысцата, Гурия, да почти всех… До архивов мне уж не добраться.

– Вы сидели?

– Недолго. Меня взяли в ту же кампанию, что и вашу учительницу математики. Тебе не стали говорить, – лицо его омрачилось. – То, что я записал в лагере, удалось вынести – нас отпускали уже пачками – это из моих записей самое ценное, там говорили все.

Вскоре он умер. Его бумаги квартирная хозяйка отдала за банку соленых огурцов торговке Мане Делец на кульки.

На бревенных посиделках Антон запомнил его только один раз: сначала он расспрашивал Оглоткова все про тех же матросов-цев, а потом сцепился с Кувычкой, который любил повторять, что всю войну, от Бреста до Берлина, провел на передовой. Майор говорил: все, кто заявляют, что воевали в боевых порядках три месяца в Сталинграде или месяц на Курской дуге, – врут. И прекрасно знают, что в части, ведущей непрерывные бои, можно находиться неделю, максимум – две. Потом ты или в госпитале, или – известно где. Если остался цел с месяц или больше – значит, был во втором эшелоне. Да и часть через две-три недели отводят на переформирование.

Бывали на бревнах и одноразовые гости – заглянул ленинградец Гольдберг. Ему, хотя он и через два года после блокады доходил, дали срок, но из Карлага вскоре комиссовали, и он лечился в чебачинском тубсанатории. Срок он получил за язык: сказал, что в Смольном в блокаду ели ветчину и икру. Ему не поверили; когда он ушел, Петя-партизан сказал, что к евреям относится хорошо, а с одним даже дружил в отряде, но это – типичные еврейские штучки.

Когда я потом вспоминал рассказ ленинградца, он тоже не вызывал у меня особого доверия. Но в институте истории меня по распоряжению дирекции подключили к коллективному труду в честь одного из юбилеев великой победы, хотя я был специалистом по XIX веку: книга шла на заграницу и требовалась в кратчайшие сроки. Я попросился в ленинградскую группу – прошел слух, что допустят к закрытым архивам. Допустили; мы читали документы с грифами “Секретно” и “Совершенно секретно”: отчеты о работе всех двадцати двух ленинградских кладбищ с цифрами – приблизительными – ежедневных захоронений, протоколы отделений милиции о случаях каннибализма. И – накладные на продукты, доставляемые в Смольный: шпроты, крабы, икра зернистая, икра лососевая, осетрина горячего копчения. Ни один из этих документов даже в пересказе включить в книгу не удалось. Впрочем, на Западе, видимо, кое-что знали. В музее обороны Ленинграда в спецфонде мы нашли вырезку из неуказанной газеты, где один американский писатель, единственный из западных литераторов побывавший в осажденном городе, рассказал о своих впечатлениях от обеда у первого секретаря ленинградского обкома. “Я не увидел отличий от обеда, которым меня угощали здесь два года тому назад. Та же икра в тарелках, та же желто-розовая лососина, отличная водка. Изменился только сам господин Жданов: он еще больше пополнел, хотя, как я узнал, каждый день играл в бункере в теннис”.

На бревнах и пели: “На позиции девушка”, “Бьется в тесной печурке огонь”, “Синенький скромный платочек”. Их любили все – и фронтовики, и Гройдо, и Егорычев. Правда, они не очень понятно спорили: Гройдо удивлялся, как “Землянку” мог написать Такой Поэт. Но Егорычев говорил, что в подобные годы народные песни пишут именно Такие поэты. Но пели и песни, каких по радио Антон не слышал. Старшие братья Кувычки, воевавшие на Северном флоте, исполняли дуэтом: “Англичанин затянется русской махоркой, а русский матрос сигарету возьмет”. Отец, услышав, как Антон, шкуря мутовку, это мурлычет, заставил пропеть до конца: “И над рейдом протянутся дымки голубые: русский дымок, русский дымок и британский дымок”. После чего сказал, чтобы Антон не вздумал спеть это в школе. На что тот находчиво ответил, что есть даже газета “Британский союзник”, которую ты сам привез из Москвы. Была, сказал отец, а тот давний номер пора сжечь.

Анюта Кувычко, фронтовая медсестра по прозвищу Анка-пулеметчица, пела частушки. На-чинала с понятных:

Обещался милый мой
Сшить полусапожки,
Обманул, подлец такой –
Только смерил ножки.

Но в других вместо некоторых слов мычала “м-м-м-м”, и все смеялись, а Антону было обидно.

С японской войны вернулся самый младший, пятый Кувычко, всем было интересно про косоглазых, на Востоке никто не воевал, тем более что он служил шофером при дивизионной газете и многое знал В масштабе. Антон как раз был в пионерлагере и приставал к Ваське Гагину, чтоб тот хоть что-нибудь передал из рассказов Кувычки. Но Васька запомнил только стихи дивизионного поэта, которые, став в позу, и прочел очень выразительно. Кончались они так:

И вырвав нож из рук японца,
Его добил ножом его.

При последнем слове Васька щелкал языком и делал движение, которое военрук Корендясов рекомендовал в драмкружке старшеклассников при ремарке “Закалывается”.


Вы читаете: Отважный пилот Гастелло