Литературный процесс 30-50-х годов

Наверное, самым драматическим периодом в истории русской литературы следует считать конец 1920-х – начало 50-х годов.
В 1926 году полностью конфискуется номер журнала “Новый мир”, где была опубликована “Повесть непогашенной луны” Бориса Пильняка, в которой цензура увидела не только философскую идею права человека на личную свободу, но и прямой намек на убийство М. Фрунзе по приказу Сталина, слух недоказанный, но имевший хождение в кругах “посвященных”.
В конце 20-х – начале 30-х годов еще публикуются “Зависть” Ю. Олеши и “В тупике” В. Вересаева. В обоих произведениях рассказывалось о душевных метаниях интеллигентов, которые все менее и менее поощрялись в обществе торжествующего единомыслия
В 1929 году, разразился скандал в связи с публикацией в Чехословакии романа Е. Замятина “Мы”. Жесточайшая критика обрушилась в адрес почти безобидных с цензурной точки зрения путевых размышлений о колхозной жизни Б. Пильняка и А. Платонова (“Че-Че-О”).
Своей читательской аудитории лишились не только А. Платонов, но и Н. Клюев, М. Булгаков, Е. Замятин, Б. Пильняк, Д. Хармс, Н. Олейников и многие другие писатели самых различных направлений.
Если до середины 20-х годов в Россию проникала литература русских эмигрантов, а советские писатели нередко посещали Берлин, Париж и другие центры расселения русской диаспоры, то с конца 20-х годов между Россией и Западом устанавливается “железный занавес”.
1929 год, названный “годом великого перелома”, становится и годом ужесточения идеологического диктата партии и государства на литературу.
В 1932 году ЦК ВКП(б) принял постановление “О перестройке литературно-художественных организаций”. На первых порах советские писатели восприняли его как справедливое решение партии освободить их от диктата РАПП (Российской ассоциации пролетарских писателей). В постановлении действительно говорилось, что писатели, живущие в СССР, едины; в нем объявлялось о ликвидации РАПП и создании единого Союза советских писателей. В действительности, судьба писателей никого не интересовала. Партия сама хотела напрямую руководить литературой, превратить ее в “колесико, винтик единого партийного механизма”.
С начала 30-х годов все отчетливее проступала тенденция универсализации литературы, приведенной к единому соцреалистическому эстетическому шаблону.
Так, дискуссия о языке, начатая спором М. Горького с Ф. Панферовым о правомерности использования диалектных слов в художественном произведении, через некоторое время вылилась в борьбу с любыми неординарными языковыми явлениями в литературе. Под сомнение были поставлены такие стилевые явления, как орнаментализм и сказ.
Лишь детским писателям удавалось еще использовать в своих произведениях игру словом, звуками, смысловые парадоксы. Они говорили не столько о классовых, сколько об общечеловеческих ценностях: доброте, благородстве, честности, обыкновенных семейных радостях. Говорили непринужденно, весело, ярким языком. Именно в это время появляются “Морские истории” и “Рассказы о животных” Б. Житкова, “Чук и Гек”, “Голубая чашка”, “Четвертый блиндаж” А. Гайдара, рассказы о природе М. Пришвина, К. Паустовского, В. Бианки, Е. Чарушина.
В ходе дискуссии “о мировоззрении и творчестве”, состоявшейся в 1936 году, вся мировая литература была сведена к реализму, связанному с прогрессивными общественными явлениями, и антиреализму, бывшему, по мнению партийных боссов от литературы, порождением враждебной прогрессу и пролетариату идеологии.
Некоторым теоретикам и этого показалось мало. От писателей все чаще требовали беспринципного приукрашивания действительности, изображения “должного”, а не реально существующего. Была найдена и соответствующая формула-инструкция: “изображение жизни в ее революционном развитии”.
В 1930-е годы были физически уничтожены многие писатели: расстреляны или погибли в лагерях поэты Н. Клюев, О. Мандельштам, Б. Корнилов; прозаики И. Бабель, И. Катаев, Б. Пильняк; публицист и сатирик М. Кольцов, критик А. К. Воронский и многие другие. Арестовывались и отбывали сроки заключения Н. Заболоцкий, Л. Мартынов, Я. Смеляков, Б. Ручьев и десятки других писателей.
Не менее трагичным было публичное преследование, своего рода нравственное уничтожение художников, когда в печати появлялись жестокие статьи-доносы. Подвергаемый “экзекуции” писатель обрекался на многолетнее молчание, на писание “в стол”. Именно такая судьба постигла М. Булгакова, А. Платонова, вернувшуюся перед войной из эмиграции М. Цветаеву, А. Крученых, А. Ахматову, М. Зощенко и многих других.
Некоторым писателям, не стоявшим на “на столбовой дороге социалистического реализма”, иногда удавалось пробиться к читателю. В их числе М. Пришвин, К. Паустовский, Б. Пастернак, В. Инбер, Ю. Олеша, Е. Шварц.
Традиции русской классической литературы XIX столетия и литературы серебряного века продолжили и развили писатели зарубежья и андеграунда (потаенной, “подпольной” литературы).
Еще в 20-е годы из Советской России уехали писатели и поэты, олицетворявшие цвет русской литературы: И. Бунин, Л. Андреев, А. Аверченко, К. Бальмонт, 3. Гиппиус, Б. Зайцев, Вяч. Иванов, А. Куприн, М. Осоргин, А. Ремизов, И. Северянин, Тэффи, И. Шмелев, Саша Черный, М. Цветаева, М. Алданов, Г. Адамович, Г. Иванов, В. Ходасевич и многие другие.
В произведениях писателей русского зарубежья как никогда сохранилась и получила развитие русская идея соборности и духовности, всеединства и любви, восходящая к трудам русских религиозных философов конца XIX – начала XX столетия (В. Соловьева, Н. Федорова, К. Циолковского, Н. Бердяева и др.). Мысли Ф. Достоевского и Л. Толстого о духовном совершенстве человека как высшем смысле бытия, о свободе и любви как проявлениях высшей сущности человека составляют содержание книг Б. Зайцева (“Странное путешествие”), И. Шмелева (“Солнце мертвых”), М. Осоргина (“Сивцев Вражек”).
В перечисленных выше произведениях затрагивалась страшная тема революции, в которой авторы видели наступление неотвратимого возмездия за неправую жизнь, гибель цивилизации. Как говорит Откровение Иоанна Богослова, вслед за Страшным Судом наступит Третье Царство. Признаками его прихода у И. Шмелева служит посланный татарином герою-рассказчику, погибающему от голода в Крыму, гостинец. Алексей Иванович Христофоров, герой рассказа Б. Зайцева, без раздумий отдает жизнь за молодого паренька, в чем проявляется его умение следовать законам Неба. В финале своего романа о вечности природы говорит М. Осоргин.
Верой в Бога, в торжество высшей нравственности и стоицизмом пронизаны поэтические шедевры художников советского андеграунда А. Ахматовой (“Реквием”) и О. Мандельштама (“Воронежские стихи”).
В 1930-е гг. писатели русского зарубежья обратились к теме прежней России, сделав центром своего повествования ее извечные ценности – природные, бытовые и, конечно же, духовные.
За рубежом появляется ностальгические “Темные аллеи” И. Бунина. Воспоминаниями о светлом прошлом пронизана и другая его книга “Жизнь Арсеньева”, где жизнь кажется автору светлой и доброй.
Воспоминания о России, ее красоте и прекрасных людях привели к активизации в литературе 30-х годов жанра автобиографических произведений о детстве (“Богомолье”, “Лето Господне” И. Шмелева, трилогия “Путешествие Глеба” Б. Зайцева, “Детство Никиты, или Повесть о многих превосходных вещах” А. Толстого).
Тема Бога, христианской любви и всепрощения, нравственного самосовершенствования занимала очень большое место в книгах писателей-эмигрантов (в СССР такое было невозможно). В этот период появляются пересказы житий святых и юродивых, авторами которых были А. Ремизов (книги “Лимонарь, сиречь Луг Духовный”, “Бесноватые Савва Грудцын и Соломония”, “Круг счастья. Легенды о Царе Соломоне”) и Б. Зайцев (“Преподобный Сергий Радонежский”, “Алексей Божий человек”, “Сердце Авраамия”). Б. Зайцев создает великолепные путевые очерки о путешествиях по святым местам “Афон” и “Валаам”. Стойкости Православия посвящена книга эмигранта второй волны С. Ширяева “Неугасимая лампада” (1954), где страстно рассказывается о Соловецком монастыре, превращенном большевиками в один из островов ГУЛАГа.
Осмысление судеб трагического века составило содержание философской прозы 30-50-х годов: как с использованием Мифов (“Мастер и Маргарита” М. Булгакова, “Чевенгур”, “Котлован” и “Ювенильное море” А. Платонова), так и лирической (“Доктор Живаго” Б. Пастернака).
Человек, пытающийся привести к гармонии трагический век в собственном сознании, стал героем лирической прозы М. Пришвина и стихов Б. Пастернака. Вера в человеческий разум пронизывает философские повести М. Зощенко “Возращенная молодость” и “Перед восходом солнца”.
Особую роль в развитии философского романа сыграл в 30-50-е годы Леонид Леонов (1899-1995). Его романы достаточно регулярно появлялись в печати, пьесы (особенно “Нашествие”) шли во многих театрах страны, время от времени Художник получал правительственные награды и почести. Книги Л. Леонова вполне вписывались в разрешенную тематику социалистического реализма. Так, “Соть” внешне соответствовала канону “производственного романа” о строительстве заводов в медвежьих углах России; “Скутаревский” – литературе о “врастании” дореволюционного ученого-интеллигента в советскую жизнь; “Дорога на океан” – “правилам” жизнеописания героической жизни и смерти коммуниста; “Русский лес” представлял собой полудетективное описание борьбы прогрессивного ученого с псевдоученым, оказавшимся к тому же агентом царской охранки. Писатель охотно пользовался штампами соцреализма, не брезговал детективным сюжетом, он мог вложить в уста героев-коммунистов суперправильные фразы и почти всегда завершал романы если не благополучным, то почти благополучным финалом.
В большинстве случаев сюжеты служили писателю своеобразным прикрытием для углубленных размышлений о судьбах века. Писатель утверждал ценность созидания и продолжения культуры вместо разрушения до основания старого мира. Его персонажи обладали не радикальным стремлением к вмешательству в природу и жизнь, а благородной идеей сотворчества с миром на основе любви и взаимопонимания.
Вместо однолинейного мира, характерного для использованных Леоновым жанров соцреалистической прозы, читатель находил в его книгах сложные, запутанные взаимоотношения, вместо прямолинейных “неоклассицистических” характеров – сложные и противоречивые натуры, находящиеся в постоянном духовном поиске и одержимые той или иной идеей. Всему этому служили сложнейшая композиция романов писателя, переплетение сюжетных линий, использование большой доли условности изображения и крайне не поощряемой в те годы литературности. Л. Леонов охотно пользовался символами, аллегориями, фантастическими (подчеркнуто условными) сценами. Наконец, и язык его произведений (от лексики до синтаксиса) был связан со сказовым словом как народным, так и литературным, идущим от Гоголя, Ремизова, Лескова, Пильняка.
1930-е годы были отмечены не только ужасающим тоталитарным диктатом, но и присущим мироощущению многих людей страны пафосом созидания. С присущим русскому народу энтузиазмом многие восприняли эту идею и, преодолевая трудности, мирясь с лишениями, участвовали в осуществлении планов “революционного преобразования общества”.
И те талантливые писатели, которые субъективно честно отражали героический труд советских людей, порыв к преодолению индивидуализма и объединению в единое братство, вовсе не были конформистами, прислужниками партии и государства. Да, порой правда жизни сочеталась у них с верой в иллюзии утопической концепции коммунизма, превращавшемуся на глазах из научной теории в квазирелигию.
В трагическом 1937 году появилась книга Александра Малышкина (1892-1938) “Люди из захолустья”, где на примере строительства завода в условно обрисованном городе Красногорске показывалось, как изменились судьбы главных героев – бывшего гробовщика Ивана Журкина, батрачонка Тишки, интеллигентки Ольги Зыбиной и многих других русских людей. Размах строительства не только обеспечил каждому из них право на труд, но и позволил полностью раскрыть свой творческий потенциал. Писатель мастерски передал динамику характеров своих героев. Более того, ему удалось, хотя и в завуалированной форме, показать порочность коллективизации, осудить жестокость официальной доктрины государства.
Интерес к изменению психологии человека в революции и послереволюционном преобразовании жизни активизировал жанр романа воспитания. Именно к этому жанру относится книга Николая Островского (1904-1936) “Как закалялась сталь”. В этом на первый взгляд бесхитростном рассказе о возмужании Павки Корчагина просматриваются традиции Л. Толстого и Ф. Достоевского. Страдания и большая любовь к людям делают Павку стальным. Целью его жизни становятся слова, еще недавно составлявшие нравственный кодекс целых поколений: “Прожить жизнь так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества”.
Новые черты появились в знаменитом романе воспитания Антон Макаренко (1888-1939) “Педагогическая поэма”. В этой удивительно живой и во многом поучительной книге была создана целая галерея самобытных и ярких характеров, начиная от заведующего колонией и кончая колонистами – бывшими малолетниками преступниками.
Знаковым событием в литературной жизни 30-х годов стал Роман Михаила Шолохова “Поднятая целина”. Воспринимая коллективизацию как осуществление извечной крестьянской мечты о справедливой общинной жизни и ведя своих героев в неизведанные дали, писатель сумел показать трудности и жертвы на этом пути.
Описание событий в романах и других произведениях лирического поэта 30-х годов Михаила Исаковского (1900-1973) пронизывает идея хоровой жизни, идущая от православной соборности, от “Войны и мира” Л. Толстого. От первой своей книги “Провода в соломе” и до зрелого цикла “Минувшее” и “Поэмы ухода” (1929) поэт утверждал, что благодаря революции в деревне появилось электричество, радио и появились предпосылки для объединения живущих поодиночке людей воедино. Однако позже коллективизация настолько потрясла Исаковского, что в дальнейшем он никогда не касался этих проблем. В песнях (“Катюша”, “Провожанье”, “Летят перелетные птицы”, “Шел со службы пограничник”, “Ой туманы мои, растуманы”, “Враги сожгли родную хату” и проч.) – лучшем, что он создал – не было пресных славословий партии и народу, воспевалась поэтическая душа русского человека, его любовь к Родине, воссоздавались житейские коллизии и передавались тончайшие движения души лирического героя.
Сложная галерея драматических характеров была представлена в поэмах Александра Твардовского (1910-1971) “Дом у дороги”, “За далью – даль” и др.
Трагизм, связанный с бытием человека, с неизбежностью смерти, пронизывает произведения лучших писателей русского зарубежья И. Бунина, В. Набокова, Б. Поплавского, Г. Газданова.
Большинству молодых поэтов русской эмиграции при всем их творческом многообразии была присуща исключительная степень единства. Это особенно характерно для поэтов (в основном, живших в Париже), которых стали относить к “русскому Монпарнасу”, или к поэзии “парижской ноты”.
Духовным предтечей “парижской ноты” был Лермонтов, воспринимавший мир как дисгармонию, землю как ад. Его мотивы можно обнаружить почти у всех парижских молодых поэтов.
Поэзия “парижской ноты” отчаянно “билась между жизнью и смертью”. По словам современников ее содержание составляло “столкновение между чувством обреченности человека и острым ощущением жизни”.
Наиболее талантливым представителем “парижской ноты” был Борис Поплавский, трагический ушедший из жизни в 1935 году в возрасте 32 лет.
Художественный мир стихов Б. Поплавского непривычен и труден для рационального постижения. Описание событий в романах и других произведениях для него – возможность “предаться во власть стихии мистических аналогий, создавать некие “загадочные картины”, которые известным соединением образов и звуков чисто магически вызывали бы в читателе ощущения того, что предстояло мне”. “Тема стихотворения, ее мистический центр находится вне первоначального постигания, она как бы за окном, она воет в трубе, шумит в деревьях, окружает Дом. Этим достигается, создается не произведение, а поэтический документ, – ощущение живой, не поддающейся в руки ткани лирического опыта”, – утверждал Б. Поплавский в “Заметках о поэзии”.
В сюрреалистических образах читатель прозревает некое подсознательно трагическое восприятие мира, усиленное итоговыми образами “священного адного” и “белого, беспощадного снега, идущего миллионы лет”.
Нередко в текстах Поплавского появляются откровенно декадентские, инфернальные образы ада, дьявола появляются и в текстах, и в заголовках многих стихотворений поэта: “Ангелы ада”, “Весна в аду”, “Звездный ад”, “Diabolique”. Поистине в его поэзии, “блеснув огнями в ночи, дышит ад” (“Lumiere astrale”).
Гротескные образы-метафоры усиливают это впечатление. Мир воспринимается то как карточная колода, разыгрываемая нечистой силой (“Ангелы ада”), то как нотная бумага, где люди – “знаки регистра”, а “пальцы нот шевелятся достать нас” (“Борьба со сном”).
Как вспоминают друзья Поплавского, на переплетах его тетрадей, на корешках книг многократно повторялись написанные им слова: “Жизнь ужасна”.
Именно подобное состояние передавали необычайно емкие метафоры и сравнения Б. Поплавского: “ночь – ледяная рысь”, “распухает печально душа, как дубовая пробка в бочонке”, жизнь – “малый цирк”, “лицо судьбы, покрытое веснушками печали”, “душа повесилась в тюрьме”, “пустые вечера”.
В некоторых стихотворениях Поплавского появляются образы мертвецов, печального дирижабля, “Орфея в аду” – граммофона. Флаги, привычно ассоциирующиеся с чем-то возвышенным, становятся у него саваном (“Флаги”, “Флаги спускаются”). Тема свинцового сна, несвободы, непреодолимой инертности – одна из постоянных у Поплавского (“Отвращение”, “Неподвижность”, “Спать. Уснуть. Как страшно одиноким” и др.).
С темой сна неразрывно связана и тема смерти:
Спать. Лежать, покрывшись одеялом,
Точно в теплый гроб сойти в кровать…
(“В зимний день на небе неподвижном…”)
Все творчество Поплавского пронизывает мотив состязания со смертью. С одной стороны, человеку дано слишком мало свободы – рок, фатум царит над его жизнью. С другой – и в этой борьбе есть азарт и упоение игрока.
Улыбается тело тщедушно,
И на козырь надеется смерд.
Но уносит свой выигрыш душу
Передернуть сумевшая смерть.
(“Я люблю, когда коченеет…”)
Достаточно часто в стихах Б. Поплавского смерть воспринимается и как трагедия, и как тихая радость. Этой теме посвящен целый цикл мистических стихов (“Гамлет”, “Богиня жизни”, “Смерть детей”, “Детство Гамлета”, “Розы Грааля”, “Саломея”). Характерные образы-символы этого цикла – розы, звезды, дирижабли, ангелы, Дети. А их общую идею выражает “Мистическое рондо I”:
Ты с луны мне говоришь о счастье.
Счастье – смерть,
Я тебя на солнце буду ждать.
Будь тверд.
Так к концу сборника “Флаги” рождается тема, воплотившаяся в названии одного из стихотворений – “Стоицизм” и с предельной полнотой выраженная в стихотворении “Мир был темен, холоден, прозрачен”:
Станет ясно, что, шутя, скрывая,
Все ж умеем Богу боль прощать.
Жить. Молиться, двери закрывая.
В бездне книги черные читать.
На пустых бульварах замерзая,
Говорить о правде до рассвета,
Умирать, живых благословляя,
И писать до смерти без ответа.
Такое двойственное состояние сохранилось в поздних стихах Поплавского, ставших проще и строже. “Как холодно. Молчит душа”, – так начинается одно из последних стихотворений поэта. “Забудем мир. Мне мир невыносим”. Но тогда же написаны и другие строки – о любви к земному (“В кафе стучат шары. Над мокрой мостовою…”, “Разметавшись широко у моря…”).
Лирический герой Б. Поплавского возвращается “домой с небес” в стихотворении “Не говори мне о молчаньи снега…”, открывающем цикл стихов с лирическим названием “Над солнечною музыкой воды”:
Смерть глубока, но глубже воскресенье
Прозрачных листьев и горячих трав.
Я понял вдруг, что может быть весенний
Прекрасный мир и радостен и прав.
Поэзия Б. Поплавского – свидетельство драматических исканий человека “незамеченного поколения” русской эмиграции. Скорее, это поэзия вопросов и догадок, а не ответов и решений.
Значительное место в литературе 1930-х годов занимает историческая проза. Создание произведений об историческом прошлом России открывало перед художниками возможность понять истоки современных побед и поражений, выявить особенности русского национального характера.
Еще одна существенная часть литературного процесса 1930-х годов – сатира. В эти годы сатира почти полностью выродилась, однако юмор, в том числе и философский, пробивался сквозь все препоны советской цензуры. Так, в “Голубой книге” (1934- 1935) Михаила Зощенко (1894-1958), писатель размышляет, как это видно из названий глав, о “Деньгах”, “Любви”, “Коварстве”, “Неудачах” и “Удивительных историях”, а в итоге – о смысле жизни и философии истории.
В свою очередь и в литературе русского зарубежья острая сатира сменяется философским юмором, лирическими раздумьями о превратностях бытия. Талантливая писательница русского зарубежья Тэффи (псевдоним Надежды Александровны Лохвицкой, 1872-1952) написала в одном из стихотворений: “Я смехом заглушу свои страданья”.
Общечеловеческая трагедия Великой Отечественной войны на какое-то время вернула русской литературе ее прежнее многообразие и единство. Снова зазвучали голоса А. Ахматовой и Б. Пастернака, А. Платонова, другое, более живое звучание, приобрело творчество М. Пришвина. Из оккупированной нацистами Франции в США отправлял гневные статьи о фашистах русский писатель М. Осоргин. Другой русский писатель Г. Газданов сотрудничал с французским Сопротивлением, редактируя газету советских военнопленных, ставших французскими партизанами. Решительно отвергли предложение немцев о сотрудничестве И. Бунин и Тэффи.
Война возродила трагическое начало в отечественной литературе. Так, оно с неимоверной силой зазвучало в поэме П. Антокольского “Сын”, обращенной к погибшему лейтенанту Володе Антокольскому:
Прощай. Поезда не приходят оттуда.
Прощай. Самолеты туда не летают.
Прощай. Никакого не сбудется чуда.
А сны только снятся нам. Снятся и тают.
Сурово звучит книга стихов А. Суркова “Декабрь под Москвой” (1942), где против войны словно восстает сама природа:
Лес притаился, безмолвен и строг.
Звезды погасли, и месяц не светит.
На перекрестках разбитых дорог
Распяты взрывом малые дети.
“Глохнут проклятья истерзанных жен. // Угли пожарища теплятся скупо”. На этом страшном фоне отображается выразительный портрет солдата-мстителя:
Человек склонился над водой
И увидел вдруг, что он седой.
Человеку было двадцать лет.
Над лесным ручьем он дал обет
Беспощадно, яростно казнить
Тех людей, что рвутся на восток.
Кто его посмеет обвинить,
Если будет он в бою жесток.
Об отступлении советских войск с беспощадностью рассказывает стихотворение К. Симонова “Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины”.
После непродолжительных споров, нужна ли в военное время интимная лирика, она вошла в литературу песней А. Суркова “Землянка”, многочисленными песнями М. Исаковского.
В литературу вернулся народный герой – обычный рядовой боец, вполне земной. Это и лирический герой цикла стихов К. Симонова “С тобой и без тебя” (с необычайно популярным в годы войны стихотворением “Жди меня”), тоскующий по дому, влюбленный, ревнующий, не лишенный обыкновенного страха, но умеющий преодолеть его. Это и Василий Теркин из “Книги про бойца” А. Твардовского.
Жестокая правда войны с ее кровью и трудовыми буднями; герои, находящиеся в неутомимом внутреннем поиске, вошли в повесть К. Симонова “Дни и ночи” (1943-1944), положившую начало его поздней тетралогии “Живые и мертвые”. Толстовские традиции получили воплощение и в повести В. Некрасова “В окопах Сталинграда” (1946). Толстовский психологизм отличает характеры героев повести В. Пановой “Спутники” (1946), рассказывающей о будничной жизни санитарного поезда.
Возвышенно-романтическим пафосом проникнут роман А. Фадеева “Молодая гвардия”. Писатель воспринимает войну как противостояние добра-красоты и зла-безобразия.
Трагедия семьи в войне стала содержанием до сих пор недооцененной поэмы А. Твардовского “Дом у дороги” и рассказа А. Платонова “Возвращение”, подвергнутого несправедливой критике сразу после его публикации в 1946 году.
Такая же судьба постигла стихотворение М. Исаковского “Враги сожгли родную хату”, герой которого, вернувшись домой, нашел лишь пепелище:
Не менее суровой критике была подвергнута и повесть Эм. Казакевича “Двое в степи” (1948).
Однако трагическая правда о войне, об ошибках военных лет не были нужны официальной пропаганде. Серия партийных постановлений 1946-1948 годов снова отбрасывала советскую литературу к бесконфликтности, приукрашиванию действительности; к сконструированному по требованиям нормативной эстетики, оторванному от жизни герою. Правда, в 1952 году на XIX съезде КПСС теория бесконфликтности формально подверглась критике.
Такая же точно участь постигла и поэзию. Практически замолчали все крупные советские поэты. Одни писали “в стол”, другие испытывали творческий кризис, о котором с беспощадной самокритичностью позже поведал А. Твардовский в поэме “За далью – даль”:
Пропал запал.
По всем приметам
Твой горький день вступил в права.
Всем – звоном, запахом и цветом –
Нехороши тебе слова;
Недостоверны мысли, чувства,
Ты строго взвесил их – не те…
И все вокруг мертво и пусто,
И тошно в этой пустоте.
Не менее сложные проблемы испытывала и литература русского зарубежья. Один за другим уходили из жизни писатели первой волны. Эмигранты послевоенной поры Иван Елагин, Дмитрий Кленовский и Николай Моршен только осваивались в литературе.
Только роман Николая Нарокова (1887-1969) “Мнимые величины” (1946) получил почти столь же широкую мировую известность, что и проза первой волны русской эмиграции.
В “Мнимых величинах” поставлены проблемы свободы, морали и вседозволенности, Добра и Зла, утверждается идея ценности человеческой личности. В основе романа лежит полудетективный сюжет позволяющий заострить проблему столкновения морали и безнравственности, выяснить – любовь или жажда власти правит миром.
Сложная система образов-зеркал помогает Нарокову выявить нюансы нравственных споров, придает роману многогранность и психологическую глубину. Этому же способствуют широко вводимые в ткань повествования описания снов персонажей; символические притчи, рассказываемые героями; воспоминания об их детстве; способности или неспособности воспринимать красоту природы.
На послевоенный литературный процесс крайне пагубно повлияла “Холодная война”, развернувшаяся, с одной стороны, между СССР и его союзниками, и всем остальным миром – с другой. Оба противоборствующих лагеря требовали от своих писателей создания крайне идеологических произведений. Естественно, что это не могло не привести к ограничению свободы творчества. В СССР прошла волна арестов и идеологических кампаний, в США развернулась “охота за ведьмами”. Однако грядущие перемены не заставили себя ждать. После смерти И. В. Сталина в 1953 году началась новая эпоха в жизни общества. Снова оживилась литературная жизнь. Этот процесс получил название “Оттепель” по книге Ильи Эренбурга (1891 – 1967), ставшей символом эпохи.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (No Ratings Yet)
Loading...
Вы читаете: Литературный процесс 30-50-х годов