Что случилось в зоопарке – Эдвард Олби

Действие происходит в центральном парке в Нью-Йорке в летний воскресный день

Мы видим две садовые скамьи, стоящие друг напротив друга, за ними кусты, деревья. На правой скамье сидит Питер, он читает книгу. Питеру лет сорок с небольшим, он совершенно обычен, носит твидовый костюм и очки в роговой оправе, курит трубку; и хотя он уже входит в средний возраст, стиль его одежды и манера держаться почти юношеские.

Входит Джерри. Ему также под сорок, и одет он не столько бедно, сколько неряшливо; его когда-то подтянутая фигура начинает обрастать жирком. Джерри нельзя назвать красивым, но следы былой привлекательности видны еще довольно ясно. Его тяжелая походка, вялость движений объясняются не распущенностью, а безмерной усталостью.

Джерри видит Питера и начинает с ним незначащий разговор. Питер сначала не обращает на Джерри никакого внимания, потом все же отвечает, однако ответы его кратки, рассеянны и почти машинальны – ему не терпится вернуться к прерванному чтению. Джерри видит, что Питер торопится отделаться от него, но продолжает расспрашивать Питера о каких-то мелочах. Питер слабо реагирует на реплики Джерри, и тогда Джерри замолкает и в упор глядит на Питера, пока тот, смущенный, не поднимает на него глаза. Джерри предлагает поговорить, и Питер соглашается.

Джерри замечает, какой славный денек, затем заявляет, что был в зоопарке, и что об этом завтра все прочтут в газетах и увидят по телевизору. Ведь у Питера есть телевизор? О да, у Питера есть даже два телевизора, жена и две дочери. Джерри ядовито замечает, что, очевидно, Питер хотел бы иметь сына, да вот не получилось, а теперь и жена не хочет больше иметь детей… В ответ на это замечание Питер вскипает, но быстро успокаивается. Он любопытствует, что же такое случилось в зоопарке, о чем напишут в газетах и покажут по телевидению. Джерри обещает рассказать об этом случае, но сначала он очень хочет “по-настоящему” поговорить с человеком, ведь ему редко приходится разговаривать с людьми: “Разве только скажешь: дайте кружку пива, или: где тут уборная, или: не давай волю рукам, приятель, – ну и так далее”. А в этот день Джерри хочет именно поговорить с порядочным женатым человеком, узнать о нем все. Например, есть ли у него… э-э… собака? Нет, у Питера кошки (Питер предпочел бы собаку, но жена и дочки настояли на кошках) и попугайчики (у каждой дочки по штуке). А чтобы прокормить “эту ораву” Питер служит в одном небольшом издательстве, которое выпускает учебники. Зарабатывает Питер полторы тысячи в месяц, но никогда не носит с собой больше сорока долларов (“Так что… если вы… бандит… ха-ха-ха!..”). Джерри начинает выяснять, где живет Питер. Питер сначала неловко выкручивается, но потом нервно признается, что живет на Семьдесят четвертой улице, и замечает Джерри, что тот не столько разговаривает, сколько допрашивает. Джерри не обращает на это замечание особого внимания, он рассеянно заговаривает сам с собой. И тут Питер опять напоминает ему о зоопарке…

Джерри рассеянно отвечает, что был там сегодня, “а потом пошел сюда”, и спрашивает Питера, “какая разница между вышесреднего-средним классом и нижевысшего-средним классом”? Питер не понимает, причем здесь это. Тогда Джерри расспрашивает о любимых писателях Питера (“Бодлер и Маркенд?”), затем вдруг заявляет: “Знаете, что я сделал перед тем, как пойти в зоопарк? Я прошел пешком всю Пятую авеню – всю дорогу пешком”. Питер решает, что Джерри живет в Гринич-Виллидже, и это соображение, видимо, помогает ему что-то понять. Но Джерри вовсе не живет в Гринич-Виллидже, он просто доехал до него на метро, чтобы оттуда дойти до зоопарка (“Иногда человек должен сде­лать большой крюк в сторону, чтобы верным и кратчайшим путем вернуться назад”). На самом деле Джерри живет в старом четырехэтажном доходном доме. Он живет на последнем этаже, и его окно выходит во двор. Его комната – смехотворно тесная каморка, где вместо одной стены – дощатая перегородка, отделяющая ее от другой смехотворно тесной каморки, в которой живет чернокожий педик, он всегда, когда выщипывает себе брови, держит дверь настежь: “Он выщипывает себе брови, носит кимоно и ходит в клозет, вот и все”. На этаже есть еще две комнатки: в одной живет шумная семья пуэрториканцев с кучей детей, в другой – кто то, кого Джерри никогда не видел. Этот дом – малоприятное место, и Джерри не знает, почему там живет. Возможно потому, что у него нет жены, двух дочек, кошек и попугайчиков. У него есть бритва и мыльница, кое-какая одежонка, электроплитка, посуда, две пустые рамки для фотографий, несколько книжек, колода порнографических карт, древняя пишущая машинка и маленький ящичек-сейф без замка, в котором лежат морские голыши, которые Джерри собирал еще ребенком. А под камнями письма: “пожалуйстные” письма (“пожалуйста, не делай того-то и того-то” или “пожалуйста сделай то-то и то-то”) и более поздние “когдашние” письма (“когда ты напишешь?”, “когда ты придешь?”).

Мамочка Джерри сбежала от папочки, когда Джерри было десять с половиной лет. Она пустилась в годовое адюльтерное турне по южным штатам. И среди других очень многих привязанностей мамочки самой главной и неизменной было чистое виски. Через год дорогая мамочка отдала Богу душу на какой-то свалке в Алабаме. Джерри и папочка узнали об этом перед самым Новым Годом. Когда папочка вернулся с юга, он праздновал Новый год две недели подряд, а потом спьяну угодил по автобус…

Но Джерри не остался один – нашлась мамочкина сестрица. Он мало что о ней помнит, разве только то, что все она делала сурово – и спала, и ела, и работала, и молилась. А в тот день, когда Джерри окончил школу, она “вдруг окочурилась прямо на лестнице у своей квартиры”…

Вдруг Джерри спохватывается, что забыл спросить имя своего собеседника. Питер представляется. Джерри продолжает свой рассказ, он поясняет, почему в рамках нет ни одной фотографии: “Я ни с одной дамочкой больше разу не встречался, и им в голову не приходило дарить мне фотографии”. Джерри признается, что не может заниматься любовью с женщиной больше одного раза. Но когда ему было пятнадцать лет, он целых полторы недели встречался с гречонком, сыном паркового сторожа. Возможно, Джерри был влюблен в него, а может, просто в секс. Но теперь Джерри очень нравятся хорошенькие дамочки. Но на час. Не больше…

В ответ на это признание, Питер делает какое-то незначащее замечание, на которое Джерри отвечает неожиданно агрессивно. Питер тоже закипает, но затем они просят друг у друга прощения и успокаиваются. Тогда Джерри замечает, что ожидал, что Питер больше заинтересуется порнографическими картами, чем фоторамками. Ведь наверняка Питер уже видел такие карты, или у него имелась собственная колода, которую он перед женитьбой выбросил: “Мальчишке эти карты служат заменой практического опыта, а взрослому практический опыт заменяет фантазию. Но вас, кажется, больше интересует, что случилось в зоопарке”. При упоминании о зоопарке Питер оживляется, и Джерри рассказывает…

Джерри опять рассказывает о доме, в котором он живет. В этом доме с каждым этажом вниз комнаты становятся лучше. И на третьем этаже живет женщина, которая все время негромко плачет. Но рассказ, собственно, о собаке и хозяйке дома. Хозяйка дома – это жирная, глу­пая, грязная, злобная, вечно пьяная груда мяса (“вы, должно быть, заметили: я избегаю крепких слов, поэтому не могу описать ее как следует”). И эта баба со своей собакой сторожит Джерри. Она вечно торчит внизу у лестницы и следит, чтобы Джерри никого не таскал в дом, а вечерами, после очередной пинты джина, она останавливает Джерри и норовит затиснуть в угол. Где-то на краю ее птичьего мозга шевелится гнусненькая пародия на страсть. И вот Джерри и есть предмет ее похоти. Чтобы отвадить тетку, Джерри говорит: “Разве вчерашнего и позавчерашнего тебе мало?” Она пыжится, стараясь вспомнить… и тут ее рожа расплывается в блаженной улыбке – она вспоминает то, чего не было. Потом она зовет собаку и уходит к себе. И Джерри спасен до следующей встречи…

Так вот о собаке… Джерри рассказывает и сопровождает свой длинный монолог почти беспрерывным движением, гипнотически действующим на Питера:

– (Будто читая огромную афишу) ИСТОРИЯ О ДЖЕРРИ И СОБАКЕ! (Обычным тоном) Эта собака – черное чудовище: огромная морда, крохотные уши, глаза красные, и все ребра выпирают наружу. Он зарычал на меня, как только увидел, и с первой же минуты от этого пса мне не стало покоя. Я не святой Франциск: животные ко мне равнодушны… как и люди. Но этот пес не был равнодушен… Не то чтобы он кидался на меня, нет – он бойко и настойчиво ковылял вслед, хотя мне всегда удавалось удрать. Так продолжалось целую неделю, и, как ни странно, только когда я входил, – когда я выходил, он не обращал на меня никакого вни­мания… Однажды я призадумался. И решил. Сначала попробую убить пса добротой, а если не выйдет… так просто убью. (Питера передергивает.)

На другой день я купил целый кулек котлет. (Далее свой рассказ Джерри изображает в лицах). Я приоткрыл дверь – он уже меня ждет. Примеривается. Я осторожно вошел и положил котлеты шагах в десяти от пса. Он перестал рычать, при­нюхался и двинулся к ним. Дошел, остановился, погля­дел на меня. Я ему улыбнулся заискивающе. Он понюхал и вдруг – гам! – набросился на котлеты. Как будто в жиз­ни ничего не ел, кроме тухлых очистков. Он вмиг со­жрал все, потом сел и улыбнулся. Даю слово! И вдруг – раз! – как кинется на меня. Но и тут он меня не догнал. Я вбежал к себе и опять стал думать. Сказать по правде, мне было очень обидно, и я разозлил­ся. Шесть отличных котлет!.. Я был просто оскорблен. Но решил попытаться еще. Понимаете, пес явно питал ко мне антипатию. И мне хотелось узнать, смогу я ее по­бороть или нет. Пять дней подряд я носил ему кот­леты, и всегда повторялось одно и то же: зарычит, понюхает воздух, подойдет, сожрет, улыбнется, зарычит и – раз – на меня! Я был просто оскорблен. И я решил его убить. (Питер предпринимает жалкие попытки протеста.)

Да не бойтесь вы. Мне это не удалось… В тот день я купил только одну котлету и, как я думал, смертельную дозу крысиного яда. По дороге домой я размял котлету в руках и перемешал с крысиным ядом. Мне было и грустно, и противно. Открываю дверь, вижу – сидит… Он, бедняга, так и не сообразил, что, пока он будет улыбаться, я всегда успею удрать. Я положил отравленную котлету, бедный пес ее проглотил, улыбнулся и раз! – ко мне. Но я, как всегда, ринулся наверх, и он меня, как всегда, не догнал.

А ПОТОМ ПЕС СИЛЬНО ЗАБОЛЕЛ!

Я догадался потому, что он больше меня не подстерегал, а хозяйка вдруг протрезвела. В тот же вечер она остановила меня, она даже забыла про свое гнусное вожделенье и в первый раз широко открыла глаза. Они у нее оказались совсем как у собаки. Она хныкала и умоляла меня помолиться за бедную собачку. Я хотел было сказать: мадам, если уж молиться, так за всех людей в таких домах, как этот… но я, мадам, не умею молиться. Но… я сказал, что помолюсь. Она вскинула на меня глаза. И вдруг сказала, что я все вру и, наверно, хочу, чтобы собачка околела. А я ответил, что вовсе этого не хочу, и это была правда. Я хотел, чтобы пес вы­жил, не потому, что я его отравил. Откровенно говоря, я хотел по­смотреть, как он будет ко мне относиться. (Питер делает негодующий жест и выказывает признаки нарастающей неприязни.)

Это ОЧЕНЬ ВАЖНО! Мы должны знать результаты наших поступков… Ну, в общем, пес оклемался, а хозяйку опять потянуло на джин – все стало как прежде.

После того как псу стало лучше, я ве­чером шел домой из киношки. Я шел и надеялся, что пес меня ждет… Я был… одержим?.. заворожен?.. Мне до боли в сердце не терпелось встретиться со своим другом снова. (Питер смотрит на Джерри с насмешкой.) Да, Питер, со своим другом.

Я вошел в дверь и, уже не осторож­ничая, прошел до лестницы. Он уже был там… Я остановился. Он смотрел на меня, а я на него. Кажется, мы стояли так очень долго… Собака вообще не может долго выдер­жать человеческий взгляд. Но за эти двадцать се­кунд или два часа, что мы смотрели друг другу в глаза, между нами возник контакт. Вот этого-то я и хотел: я любил пса и хотел, чтобы он полюбил меня. Я надеялся… сам не знаю почему, я ждал, что собака пой­мет… (Питер слушает, словно загипнотизированный. Джерри предельно напряжен.) Дело в том, что… Если не получается общение с людьми, надо начинать с чего-то другого. С ЖИВОТНЫХ! (Джерри говорит все быстрее, заговорщицким тоном.) Человек обязательно должен как-то общаться хоть с кем-нибудь. Если не с людьми… так с чем-то другим. С кро­ватью, с тараканом, с зеркалом… нет, с зеркалом это последнее дело… С… с… с рулоном туалетной бумаги… нет, это тоже не годится. Видите, как трудно – очень мало что годится! С. с… с колодой порнографических карт, с сейфом… БЕЗ ЗАМКА… знаться с любовью, с блевотиной, с плачем, с яростью оттого, что хорошенькие дамочки вовсе не хорошенькие и не дамочки, с торговлей телом, которое есть сосуд любви, с истошным воем, оттого что ты никак не умрешь… С богом. Как вы считаете? С богом, а он – в моем соседе, что ходит в кимоно и выщипывает брови, в той женщине, что всегда плачет за своей дверью… с богом, который, мне говорили, давно повернулся спиной к нашему миру. А иной раз… и с людьми. (Джерри тяжело вздыхает.) С людьми. Разго­варивать. А где лучше в этом уни­зительном подобии тюрьмы поделиться какой-то самой простой мыслью, как не в подъезде, у лест­ницы? И попытаться… понять и чтобы тебя поняли… с кем же лучше попробовать, чем с… собакой.

Так вот, мы с псом глядели друг на друга. И с тех пор так и пошло. Каждый раз, встречаясь, мы с ним застывали, смотрели друг на друга, а затем изображали равнодушие. Мы уже понимали друг друга. Пес возвращался к куче гнилых отбросов, а я беспрепятственно шел к себе. Я понял, что доброта и жестокость только в сочетании учат чувство­вать. Но какой от этого толк? Мы с псом пришли к компромиссу: мы друг дру­га не любим, но и не обижаем, потому что не пы­таемся понять. И вот скажите, то, что я кормил со­баку, можно считать проявлением любви? А может, старанья пса укусить меня были тоже проявле­нием любви? Но если нам не дано понять друг друга, так зачем мы вообще придумали слово “лю­бовь”? (Наступает молчание. Джерри подходит к скамейке Питера и садится рядом.) Это конец Истории о Джерри и собаке.

Питер молчит. Джерри же вдруг резко меняет тон: “Ну что, Питер? Как думаете, можно это напечатать в журнале и получить пару сотен? А?” Джерри весел и оживлен, Питер, наоборот, встревожен. Он растерян, он заявляет чуть ли не со слезами в голосе: “Зачем вы мне все это рассказываете? Я НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ! Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ СЛУШАТЬ!” А Джерри жадно вглядывается в Питера, его веселое возбуждение сменяется вялой апатией: “Не знаю, что это мне вздумалось… конечно, вы не понимаете. Я живу не в вашем квартале. Я не женат на двух попугайчиках. Я – вечный временный жилец, и мой дом – мерзейшая комнатенка в Вест-Сайде, в Нью-Йорке, величайшем городе мира. Аминь”. Питер отступает, пытается шутить, в ответ на его нелепые шутки Джерри принужденно смеется. Питер смотрит на часы и собирается уходить. Джерри не хочет, чтобы Питер уходил. Он сначала уговаривает его остаться, затем начинает щекотать. Питер страшно боится щекотки, он сопротивляется, хихикает и выкрикивает фальцетом почти теряя рассудок… И тут Джерри перестает щекотать. Однако от щекотки и внутренней напряженности с Питером почти истерика – он хохочет и не в силах остановиться. Джерри глядит на него с неподвижной насмешливой улыбкой, а потом произносит таинственным голосом: “Питер, хотите знать, что случилось в зоопарке?” Питер перестает смеяться, и Джерри продолжает: “Но сначала я скажу зачем я туда попал. Я пошел присмотреться, как люди ведут себя с животными и как животные ведут себя друг с дру­гом и с людьми. Конечно, это весь­ма приблизительно, так как все отгорожены решетками. Но что вы хотите, это ведь зоопарк” – при этих словах Джерри толкает Питера в плечо: “Подвиньтесь!” – и продолжает, толкая Питера все сильнее и сильнее: “Там были звери и люди, Сегодня ведь воскресенье, там и детей было полно. Сегодня жарко, и вонь и крик там были порядочные, толпы народа, продавцы мороженого… ” Питер начинает сердиться, но послушно подвигается – и вот он сидит на самом краю скамейки. Джерри щиплет Питера за руку, выпихивая его со скамьи: “Как раз кормили львов, и в клет­ку к одному льву вошел сторож. Хотите знать, что было дальше? ” Питер ошеломлен и возмущен, он призывает Джерри прекратить безобразие. В ответ Джерри мягко требует, чтобы Питер ушел прочь со скамейки и пересел на другую, и тогда Джерри, так и быть, расскажет, что было дальше… Питер жалобно сопротивляется, Джерри, смеясь, оскорбляет Питера (“Идиот! Тупица! Вы растение! Идите лягте на землю!”). Питер в ответ вскипает, он усаживается плотнее на скамейке, демонстрируя, что никуда с нее не уйдет: “Нет уж, к черту! Хватит! Скамейку я не отдам! И убирайтесь отсюда вон! Предупреждаю вас, я позову полисмена! ПОЛИЦИЯ!” Джерри смеется и не двигается со скамейки. Питер восклицает с беспомощным негодованием: “Боже правый, я пришел сюда спокойно почитать, а вы вдруг отнимаете у меня скамейку. Вы сошли с ума”. Затем он опять наливается яростью: “А ну-ка прочь с моей скамейки! Я хочу сидеть один!” Джерри издевательски подтрунивает над Питером, распаляя его все больше: “У вас есть все, что вам нужно, – и дом, и семья, и даже собственный маленький зоопарк. У вас есть все на свете, а теперь вам понадобилась еще и эта скамья. Разве за это борются люди? Вы сами не знаете, что говорите. Глупый вы человек! Вы и малейшего понятия не имеете о том, в чем нуждаются другие. Мне нужна эта скамейка!” Питер дрожит от негодования: “Я сюда прихожу много лет. Я человек основательный, я не мальчишка! Это моя скамья, и вы не имеете никакого права отбирать ее у меня!” Джерри вызывает Питера на драку, подзуживая: “Тогда деритесь за нее. Защищайте себя и свою скамью” Джерри вынимает и с щелчком открывает устрашающего вида нож. Питер испуган, но прежде чем Питер успевает сообразить, что делать, Джерри швыряет нож к его ногам. Питер в ужасе цепенеет, а Джерри бросается к Питеру и хватает его за воротник. Их лица почти вплотную друг к другу. Джерри вызывает Питера на бой, давая затрещину при каждом слове “Дерись!”, а Питер кричит, стараясь вырваться из рук Джерри, но тот держит крепко. Наконец Джерри восклицает “Ты даже не сумел сделать жене сына!” и плюет Питеру в лицо. Питер в ярости, он вырывается наконец, бросается к ножу, хватает его и, тяжело дыша, отступает назад. Он сжимает нож, вытянув перед собой руку не для нападения, а для защиты. Джерри, тяжело вздохнув, (“Ну что ж, пусть будет так…”) с разбегу натыкается грудью на нож в руке Питера. Секунда полной тишины. Затем Питер вскрикивает, отдергивает руку, оставив нож в груди Джерри. Джерри испускает крик – крик разъяренного и смертельно раненного зверя. Спотыкаясь, он идет к скамье, опускается на нее. Выражение его лица теперь изменилось, стало мягче, спокойнее. Он говорит, и голос его иногда срывается, но он как бы перебарывает смерть. Джерри улыбается: “Спасибо, Питер. Всерьез говорю тебе спасибо”. Питер стоит неподвижно. Он оцепенел. Джерри продолжает: “Ох, Питер, я так боялся, что я тебя спугну… Ты не знаешь, как я боялся, что ты уйдешь и я опять останусь один. А теперь я расскажу, что случилось в зоопарке. Когда я был в зоопарке, я решил, что буду идти на север… пока не встречу тебя… или еще кого-нибудь… и я решил, что я с тобой заговорю… нарасскажу всякого… такого, что тебе не… И вот что вышло. Но… не знаю… это ли я задумал? Нет, вряд ли… Хотя… наверное, имен­но это. Ну, теперь ты знаешь, что случилось в зоопарке, правда? И теперь ты знаешь, что про­чтешь в газете и увидишь по телевизору… Пи­тер!.. Спасибо. Я тебя встретил… И ты мне помог. Славный Питер”. Питер почти в обмороке, он не трогается с места и начинает плакать. Джерри продолжает слабеющим голосом (смерть вот-вот наступит): “Ты лучше иди. Кто-нибудь может прийти, ты ведь не хочешь, чтобы тебя здесь за­стали? И больше не приходи сюда, это уже не твое место. Ты лишился скамейки, но защитил свою честь. И вот что я тебе скажу, Питер, ты не растение, ты животное. Ты тоже животное. А теперь беги, Питер. (Джерри достает платок и с усилием стирает с ручки ножа отпечатки пальцев.) Книгу вот только возьми… Скорей же…” Питер нерешительно подходит к скамье, хватает книгу, отступает назад. Он некоторое время колеблется, затем убегает. Джерри закрывает глаза, бредит: “Беги, по­пугайчики сварили обед… кошки… накрывают на стол…” Издалека раздается жалобный вопль Питера: “О БОЖЕ МОЙ!” Джерри с закрытыми глазами качает головой, презрительно передразнивает Питера, и вместе с тем в голосе его мольба: “О… боже… мой”. Умирает.

Занавес


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (No Ratings Yet)
Loading...
Вы читаете: Что случилось в зоопарке – Эдвард Олби