Александр Николаевич Островский (1823-1886)

Художественный мир писателя

ПРОДОЛЖАЕМ ПУБЛИКАЦИЮ ГЛАВ ИЗ НОВОГО УЧЕБНИКА “РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XIX ВЕКА. 10-й КЛАСС”, КОТОРЫЙ ГОТОВИТСЯ К ВЫПУСКУ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ “ДРОФА”.

Именно Александру Николаевичу Островскому обязан своим рождением русский национальный театр. Со своим неповторимым лицом, колоритом, жанровыми предпочтениями. И самое главное – со своим репертуаром. То есть с обширным набором пьес, которые можно ставить в течение сезона, постоянно разыгрывать на сцене, меняя афишу в зависимости от настроений публики.

Островский сознательно стремился насытить российский театральный репертуар множеством “долгоиграющих” образцовых сочинений. И потому вся жизнь его превратилась в неустанный, без отдыха и пауз, литературный труд. Зато и результат превзошел все ожидания.

До Островского гениальные творения Фонвизина, Крылова, Гоголя сияли как яркие, но редкие звезды на ровном театральном небосклоне. Основу репертуара русских театров XIX века составляли переводные пьесы и “средние” по уровню отечественные водевили-однодневки. (А комедия “Горе от ума”, как вы помните, на сцене была поставлена с большим опозданием.) Островский же сумел совершить в области драматургии такой же прорыв, какой Пушкин, Гоголь, Лермонтов совершили в области поэзии и прозы. Он окончательно выполнил “задание” романтической эпохи, которая диктовала культуре новые правила игры, требовала создания национального, самобытного искусства. Не случайно между понятиями “театр Островского” и “русский театр” стоит знак равенства. Как между понятиями “театр Шекспира” и “английский театр”, “театр Мольера” и “театр французский”.

Между тем по своему художественному самоощущению, по созданной им картине мира, по театральной поэтике Александр Николаевич Островский вовсе не был романтиком. Он принадлежал к тому поколению отечественных литераторов, которые ориентировались уже на другие, не романтические образцы, исповедовали иные, не романтические идеи. Его ранние литературные опыты (“Записки замоскворецкого жителя”, 1847, и другие) были связаны с художественными идеями натуральной школы; его пьесы строились на принципах народности. Постоянной, почти навязчивой темой его творчества стала власть денег над душой человека, над его судьбой. Но при этом сам Островский ощущал себя не столько бытописателем, сколько выразителем национального духа.

Начало пути

Александр Николаевич Островский родился и вырос на патриархальной окраине Москвы, в Замоскворечье. Это был особый мир купечества и мелкого чиновничества, живший по своим отдельным законам. Здесь строго соблюдали церковные обряды (примешивая к ним суеверия), здесь царили старинные обычаи, здесь звучала коренная русская речь. Даже одевались тут иначе, чем в центре города, – по-купечески, на давний манер. Дед Островского был священником; отец, окончив Духовную академию, не принял духовное звание и поступил на государеву службу, по судебной части. В конце концов он даже выслужил дворянство – и перешел из государственной в частную судебную систему, стал стряпчим Московского коммерческого суда. Мать тоже происходила из священнической семьи, была поповной.

Тихое течение жизни, старинный быт, нравы московского купечества, которое часто селилось именно в Замоскворечье, – все эти впечатления и сформировали личность юного Островского. Вообще, он словно сроднился с хлебосольной и чуть ленивой Москвой; впоследствии, уже став известным сочинителем, регулярно покидал ее пределы только на лето; он почти не участвовал в театральных гастролях, редко совершал вояжи, особенно заграничные.

Может быть, он и сам стал бы всего лишь частью окраинного, купечески-мещанского московского мира, врос бы в него корнями, пошел бы по отцовским стопам. Но в 1831 году, когда Александру Николаевичу только-только исполнилось 8 лет, мать будущего драматурга умерла. Через некоторое время отец женился повторно; мачеха была из обрусевших шведов, принадлежала к старинному дворянскому роду. И она не только преобразовала быт семьи, приблизила его к культурной традиции дворянства, но и озаботилась воспитанием своих детей и пасынков.

Островский закончил Первую городскую гимназию – лучшую тогдашнюю гимназию Москвы; поступил на юридический факультет Московского университета. И хотя учебу в университете он так и не завершил (помешали литературные устремления), все равно: хорошее образование, полученное Островским, прочно легло на замоскворецкие, патриархальные впечатления, как краска ложится на хорошо загрунтованный холст.

Александр Николаевич рано женился; в 1840-е его гражданской женой (то есть без таинства церковного венчания) стала мещанка Агафья Ивановна, фамилия которой неизвестна. Не обладая каким-либо образованием, она была умна и сердечна, сумела наладить быт Островского, замечательно пела русские песни. Лишь после ее смерти в 1867-м драматург вступит в церковный брак с актрисой Малого театра Марией Васильевой. Вплоть до 1851 года Островский служил в судах – и сочинительствовал. Первая пьеса, принесшая ему известность, – комедия “Свои люди – сочтемся” (другое название – “Банкрот”). Она была напечатана в 1850 году в журнале “Москвитянин”; незадолго до смерти ее успел поддержать Гоголь. Но до театральной премьеры дело тогда так и не дошло: цензура запретила постановку, а молодой драматург был отдан под негласный надзор полиции.

Контрольный вопрос

Какую роль в творческой судьбе Островского сыграло биографическое обстоятельство – жизнь в Замоскворечье?

Народная комедия “Свои люди – сочтемся”. Особенности поэтики Островского

Сама по себе интрига комедии, запрещенной к постановке на целых 11 лет, была весьма традиционна. Островский вообще не стремился к сюжетной новизне, он писал: “Драматург не изобретает сюжетов… Их дает жизнь, история, рассказ знакомого, порою газетная заметка. У меня… все сюжеты заимствованы”.

В центре комедии “Свои люди – сочтемся” – богатый хозяин, ловкий приказчик, коварная дочь. Купец Большов затеял ложное банкротство, чтобы обмануть кредиторов, а приказчик Подхалюзин в конце концов обманул его самого – и состояние присвоил, и дочь Липочку “завоевал”. Действие развивается по принципу песочных часов: сила Большова постепенно слабеет, власть его “утекает”, в какой-то момент часы переворачиваются – и наверху оказывается Подхалюзин…

К традициям русского театра XVIII столетия восходит и ономастика Островского – система имен его персонажей.

Классицизм предписывал комедиографу жесткие правила. Зритель должен был заранее знать, как относится автор к тому или иному герою, – следовательно, имена и фамилии подбирались говорящие. Стародум и Скотинины в фонвизинском “Недоросле” – яркие примеры такого рода. Ранний Островский не отступает от этого правила. Если в центре действия мелкий пройдоха (в словаре Владимира Даля именуемый подхалюзой), то фамилия Подхалюзин напрашивается сама собой. А главному персонажу, богатому и сильному купцу, естественно дать кичливую фамилию Большов, библейское имя Самсон (в Библии это могучий герой, который утратил свою силу) и насмешливо-горделивое отчество Силыч.

Новой была не интрига. Новым был не принцип подбора имен. Новым был подход автора к героям. Театральное искусство куда более условно, чем эпическая проза и даже лирика; сценическое действо диктует драматургу свои жесткие правила. Актер не может играть хорошо, если нет зрительского отклика, ответной “волны” зрительного зала. При этом спектакль идет недолго, разворачивается стремительно. Чтобы зритель сразу, не теряя времени, включился в ход событий, эмоционально отозвался на них, в героях должны узнаваться общие, типологические черты. (Вспомните, что такое театральные амплуа, – мы с вами говорили о них, когда повторяли комедию Грибоедова “Горе от ума”.)

Разумеется, в эти узнаваемые амплуа, как в своего рода колбочки, Художник “вливает” новое содержание, наделяет героев индивидуальностью, характером. Но Островский с самого начала сосредоточился на другой задаче. Он недаром брал уроки у “натуральной школы”. “Натуралисты” бытописали окружающую реальность подробно, детально, обращая внимание на мелочи, в том числе неприглядные; они хотели, чтобы читатель сверял литературное изображение не с культурной традицией, не с чужими книгами, а с неприбранной российской действительностью. Так и ранний Островский соотносил своих персонажей не с театральными типами, не с театральными масками (ловкой служанки, обманутого мужа, скупого барина, умной крестьянки), а с социальными типажами. То есть он делал все, чтобы зритель смотрел на сценические события сквозь призму окружающей жизни, сверял образы героев с их социальными прототипами – купцами, слугами, дворянами.

В образе Большова зритель сразу узнавал черты купца современного, “образца” 1850-х годов. То же и с Подхалюзиным. Житейские наблюдения драматурга были сгущены, сконцентрированы, сфокусированы в его персонажах. И лишь затем эти свежие наблюдения оттенялись легко узнаваемым литературным фоном. (В Подхалюзине узнается тип Молчалина; некоторые сцены со страдающим Большовым напоминают пародию на шекспировского короля Лира.)

В первой же заметной пьесе Островского определились и другие особенности его поэтики.

Речевые характеристики героев не просто вносили дополнительные краски в образ персонажа, не только подчеркивали его индивидуальность. Диалоги в комедиях и драмах Островского играли куда более серьезную роль, они служили речевым аналогом действия. Что это значит? А вот что. Когда вы будете читать пьесы великого русского драматурга, то наверняка обратите внимание: при всей своей увлекательности они не слишком динамичны. Экспозиция в них очень долгая, а кульминация и развязка, напротив, стремительны и скоротечны. Интерес зрителя и читателя обеспечен совсем другим: ярким описанием нравов, напряжением моральных коллизий, которые встают перед героями. Откуда мы узнаем об этих коллизиях? Как раз из диалогов героев. По чему судим о колорите, самобытности? По речи персонажей. В том числе по их монологам.

Островский переносил в драматургическую плоскость психологический опыт, накопленный русской повествовательной прозой. Он сознательно романизирует свои пьесы, то есть, подобно авторам русских психологических романов, смещает центр тяжести с интриги на внутренний мир человека. (Оттого их так интересно читать – не менее интересно, чем смотреть в театре.)

Тем же объясняется еще одна черта поэтики Островского. В его комедиях отсутствует фигура образованного героя-резонера (как, допустим, Чацкий у Грибоедова). Практически все персонажи принадлежат к одному – купеческому, реже дворянскому, еще реже мещанскому – сословию. В современном купечестве, как в капле воды, отражается вся Россия, оно оказывается как бы равнодействующей русской истории, сгустком русского народа. А купеческий Дом, в котором сосредоточено действие многих комедий Островского, предстает малой “моделью” всей срединной России. Конфликт между старшим и младшим поколениями отечественного купечества, между стариной и новизной, который разворачивается прямо на глазах у зрителя, суммирует противоречия эпохи.

При всем том – и это еще один важный принцип Островского – на все социальные проблемы драматург неизменно смотрит сквозь призму нравственности. Свой моральный (или – чаще – аморальный) выбор его герои делают в жестко заданных общественных обстоятельствах, но обстоятельства важны не сами по себе. Они лишь обостряют вечные вопросы человеческой жизни: где правда, где ложь, что достойно, что недостойно, на чем стоит мир…

Контрольный вопрос

В чем заключалась новизна ранних пьес Островского – в интриге или в изображении героев? Каковы основные особенности его поэтики?

Молодая редакция “Москвитянина”. Народность раннего Островского. Разочарование в славянофильстве

Цензор, подытоживая отрицательный отзыв о комедии молодого драматурга “Свои люди – сочтемся”, писал: нет в пьесе “светлого противуположения”. То есть идеала. Он счел, что перед ним – очередное “разоблачительное” сочинение. И глубоко ошибся. Потому что в этот период своей творческой биографии Островский как раз стремился отыскать “противуположение” критическому взгляду на современность в основах традиционной русской жизни. В письме к литератору Михаилу Погодину он писал: “…пусть лучше русский человек радуется, видя себя на сцене, чем тоскует. Исправители найдутся и без нас”. Потому-то излюбленным жанром раннего Островского стала народная комедия, в которой чаще всего героиня борется за счастье с возлюбленным. Полная юмора, внутренне (при всем своем критическом настрое) оптимистичная народная комедия снисходительна по отношению к жизни.

Так, в комедии “Бедность не порок” (1854) был выведен образ Любима Торцова, обедневшего купца. Любим опустился, он пьянствует, но (в отличие от своего богатого брата Гордея) сохраняет верность народным корням. А значит, истине. Он обличает Гордея, который решил перебраться в Москву и ради этого собирается выдать дочку замуж за старого и злого вдовца. И в конце концов побеждает; Гордей смиряется, дочь не будет принесена в жертву корысти; комедия венчается счастливой развязкой. Такой счастливый финал, не подготовленный всем ходом пьесы, в драматургии иногда называют “deus ex machina”, то есть “бог из машины”. В древней античной драме в действие мог вторгаться кто-нибудь из “богов”, которого спускали на сцену с помощью специального приспособления, “машины” – отсюда и понятие “бог из машины”. Но если посмотреть на все глубже, вдумчивее, то мы убедимся, что Торцов побеждает в комедии не случайно, его победу подготавливает не сюжет, а система ценностей раннего Островского.

Ведь Любим – это русский тип, не находящий себя в нынешней жизни, но корнями связанный с минувшим и потому способный победить неправду. Кстати, обратите внимание на имена героев. В пьесе противопоставлены два брата Торцовы, один из которых хорош, другой плох; первого зовут Любим, второго – Гордей, то есть горделивый, самовлюбленный, упрямый. А фамилия Торцов указывает на то, что в этом семействе сошлись, скрестились, как в торце дома, два “угла” русской жизни. И если Островский не находил “противуположения” вокруг себя, то готов был обращаться к недавнему российскому прошлому.

Так, в народной драме “Не так живи, как хочется” (1855) действие перенесено в конец XVIII столетия; купеческий дом, жизнь которого изображает драматург, окутан дымкой воспоминаний, события приурочены к радостному русскому празднику – Масленице. Островский действовал в те годы по пушкинскому принципу: “Что пройдет, то будет мило…” Да и свою собственную жизнь он стремился обустроить на патриархальный манер. В 1847-м его отец купил небольшое имение Щелыково в Костромской губернии; Островский буквально влюбился в красоту среднерусской природы, ему очень хорошо работалось в Щелыкове. В 1867-м, после смерти отца, Александр Николаевич вместе с братом выкупил имение у мачехи – и есть что-то символическое в том, что именно здесь, прямо за рабочим столом, он скончается в 1886 году…

Идеал раннего Островского был связан с прошлым, с тоской по утраченной красоте русской жизни. Не случайно в первой половине 1850-х годов драматург так близок был к кругу младших славянофилов. Резко критикуя российскую реальность, они мечтали о возвращении прежней национальной гармонии, о восстановлении земства и земщины. То есть местного самоуправления, на котором “держалась” старая Россия. И от искусства молодые славянофилы ждали не просто проповеди гуманных идей, не просто совершенства художественной формы. Они видели в писателе, художнике, музыканте хранителя культурной традиции, проводника народности, проповедника основ русской жизни. Потому требовали от искусства, чтобы оно обращалось к народному быту, фольклору, было жизнеподобным.

Идеи молодых славянофилов во многом разделяли писатели, художники, музыканты, которые объединились в 1852-1854 годах вокруг издателя журнала “Москвитянин” Михаила Погодина. А затем фактически взяли выпуск этого издания в свои руки. Они считали, что основу народности, русской самобытности “обеспечивают” не столько крестьяне, сколько патриархальное купечество. Дворянская культура пропитана ядом индивидуализма, а купеческая среда хранит общинную традицию. Молодые “москвитяне” ходили в замоскворецкие трактиры, слушали рассказы народных говорунов, русские песни, до которых Островский был большой охотник.

Самую серьезную роль в этом кружке играл Аполлон Григорьев – уже знакомый вам поэт и критик. Воодушевившись, Островский еще активнее стал вводить в действие своих пьес образы людей из простонародья, песельников, уличных торговцев. Ему, выросшему в Замоскворечье, была предельно близка славянофильская идея общинности, солидарности; недаром, не обладая достаточными средствами, работая изо дня в день на износ, часто – нуждаясь, он принял деятельное участие в создании и финансировании Литературного фонда (1859). Целью этого фонда была помощь бедствующим и пьющим литераторам. Островский стал инициатором создания и многих драматургических обществ…

Правда, к 1859 году он успел разочароваться в славянофильстве, перейти на иные культурные позиции. Не потому, что отрекся от прежних идеалов, а потому, что все более трезво смотрел на реальную жизнь, видел роковое расхождение между патриархальной мечтой и неизбывной реальностью. Россия конца 1850-х словно замерла накануне великих реформ, затаилась; старые формы общественной и семейной жизни уже себя исчерпали, выродились, а новые пока не сложились.

Контрольный вопрос

Прочтите комедию “Не в свои сани не садись” (1853). Как драматург решает здесь проблему положительного героя?

“Социальная” драматургия Островского. Народная драма “Гроза” (1859)

Но это был вызов, который бросала раннему творчеству Островского российская действительность; имелись причины и собственно культурные. В ту эпоху от искусства все ждали одного: чтобы оно изображало влияние экономической, общественной, сословной “среды” на человеческую личность, на ее поведение, судьбу, характер. И несмотря на внутреннюю близость к национальным формам жизни, к органическим началам российского бытия, Островский совпал в своих художественных поисках с “демократическим” направлением, с идеологами революционного западничества, критиками и публицистами некрасовского “Современника”.

Именно совпал; как мы уже сказали, он никогда не выводил основы морали из социальных условий жизни; наоборот, Островский смотрел на реальность сквозь призму нравственного идеала, поверял ее – им. Тем не менее с 1857-го он – постоянный автор именно “Современника”, здесь печатают восторженные статьи о его творчестве, самый популярный критик той поры Николай Добролюбов в статье “Темное царство” (1859) интерпретирует пьесы Островского как образцы социального, обвинительного, критического искусства. Александр Николаевич все упорнее осваивал новый для себя театральный жанр – народную драму; легкости комедийных развязок он предпочитал теперь серьезный и подчас катастрофичный финал.

Начатое им художественное исследование жизни предполагало новые драматургические решения.

Тогда в ходу был термин – дагерротипная литература. Дагерротипом называли недавно изобретенную фотографию. Стало быть, дагерротипная литература точно копирует “жизнь, как она есть”, не приукрашивая ее, не скрывая темных сторон реальности. Разумеется, Островский никогда не был дагерротипным реалистом, его творчество – во все периоды – несопоставимо шире и глубже. Оно связано с поиском идеала, с ощущением человеческой личности как тайны, которую нужно ежеминутно разгадывать. Но во второй половине 1850-х и начале 1860-х Островский сознательно сделал шаг навстречу “дагерротипности”, ответил на вызов времени. Чтобы в конце концов обогнать его и двигаться в направлении, заданном собственным талантом.

В 1856-м Александр Николаевич принял участие в экспедиции, которую организовало Морское министерство. Он прошел на пароходе практически всю Волгу, от истока до устья, наблюдал за нравами уездных поволжских городков, с их патриархальностью, которая давно уже обернулась застоем; эта поездка дала ему материал для творчества на долгие-долгие годы.

Отныне Волга стала равноправной героиней его драм.

Наверное, самая известная из пьес “волжского” цикла – народная драма “Гроза”. Место действия – вымышленный городок Калинов на высоком берегу Волги. (Потом этот городок станет местом действия других его драм – “Лес”, “Горячее сердце”.) Время действия – “наши дни”. То есть самый конец 1850-х.

Главная героиня, Катерина, – молодая купеческая жена; в семье мужа (имя его – Тихон – говорит за себя) безраздельно властвует мать, Кабаниха. Вопреки собственным патриархальным взглядам, Катерина внезапно влюбляется в москвича Бориса, небогатого, но “порядочно образованного” племянника местного купца-самодура Дикого; Дикой столь же безраздельно властвует в своей семье…

История Катерины в сюжетном отношении очень нехитрая; она скорее подходит для неторопливой нравоописательной повести, чем для динамичного театрального действа. Недаром экспозиция занимает здесь почти полтора действия. Завязка интриги (отъезд мужа и “обретение” ключа) приходится лишь на конец второго акта, а уже в третьем действии происходит первая кульминация (овраг). Между второй кульминацией – признанием Катерины – и страшной развязкой проходит очень мало времени. Но на современников драматурга “Гроза” произвела колоссальное впечатление. Драма эта была непосредственно связана с тревожным предчувствием скорых и необратимых перемен; пройдет всего полтора года после ее написания – и 19 февраля 1861-го Россия узнает об освобождении крестьян. Начнется новая, неведомая эпоха ее вековой истории. Разлом истории пройдет через человеческие судьбы, через людские сердца.

Именно об этом – драма Островского.

Образ Катерины. Не случайно в центр событий поставлена здесь женщина. Дело не только в том, что главная, сквозная тема Островского – жизнь семьи, купеческого дома – предполагала особую роль женских образов, их повышенный сюжетный статус. Русская литература той поры вообще часто говорила о женской доле. Вы уже знакомы с Ольгой Ильинской из гончаровского романа ” Обломов“, с Еленой Стаховой из романа Ивана Сергеевича Тургенева “Накануне”. Наверняка помните и некрасовские строки о русских женщинах. Впереди – знакомство с Анной Карениной из одноименного романа Льва Николаевича Толстого. Женщина в русском обществе второй половины XIX века – существо одновременно и зависимое (от семьи, от быта, от традиции), и сильное, способное на решительные поступки, которые оказывают самое серьезное воздействие на мир мужчин.

Такова и Катерина из “Грозы”.

Мужчины, ее окружающие, слабы, покорны, они принимают обстоятельства жизни. Муж Тихон ненавидит мать, но слушается, а едва вырвавшись из дому, уходит в пьянство и загул; возлюбленный Борис, которого в наказание отсылают в Сибирь, безропотно подчиняется воле Дикого. В последней сцене свидания (действие 5-е, явление 3-е) Борис отвечает Катерине: “Не по своей воле я еду: дядя посылает, уж и лошади готовы”. И не слышит, не замечает внутреннего противоречия в собственных словах, какие он произносит спустя минуту: “Что обо мне-то толковать! Я вольная птица!” Вольная птица – покидает любимую не по своей воле.

А Катерина, которую свекровь “мучает… запирает”, напротив того, стремится на волю. И не ее вина, что она, как между молотом и наковальней, зажата между старой моралью и свободой, о которой она мечтает. Это не политическая свобода, не свобода от традиционных ценностей. Катерина вовсе не эмансипирована, не стремится за пределы патриархального мира, не хочет освободиться от его ценностей; более того, в ее разговорах, в воспоминаниях детства словно оживает старинная гармония российской жизни. Она с нежностью говорит о маменькином доме, о тихом провинциальном лете, о странницах, о мерцающем свете лампады. И главное, о ласке, которая ее окружала в детстве.

На самом деле (Островский специально обращает на это внимание зрителя и читателя) даже тогда, в детстве, было все не так просто. Катерина словно бы случайно проговаривается во 2-м явлении 2-го действия: как-то, когда было ей лет шесть, обидели ее в родительском доме, выбежала она на Волгу, “а дело было к вечеру, уж темно”, “села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое Утро уж нашли, верст за десять”. Но в ее сознании живет совсем другой образ “старой” Руси, России ее детства. Образ – райский.

Образ города Калинова. А то, что она видит вокруг себя, напоминает ад. Вместо ласковой матушки – бессмысленно-суровая Кабаниха. Вместо теплого, душевного отцовского дома – запертые мужнины хоромы. А вместо добрых странниц – льстивая, беспросветно глупая хожалка Феклуша. Островский специально выводит Феклушу на сцену сразу после обличительного монолога Кулигина (действие 1-е, явление 3-е).

В речи Кулигина слышны отголоски церковной риторики, он изображает Калинов каким-то русским Содомом:

“В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры!.. А между собой-то, сударь, как живут! Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти. Враждуют друг на друга: залучают в свои высокие-то хоромы пьяных приказных, таких, сударь, приказных, что и виду-то человеческого на нем нет, обличье-то человеческое истеряно. А те им, за малую благостыню, на гербовых листах злостные кляузы строчат на ближних. И начнется у них, сударь, суд да дело, и несть конца мучениям…”

И тут же появляется лживая старица Феклуша с ее знаменитым полураспевом: “Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная! Да что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добротелями многими украшенный! Щедростью и подаяниями многими!..” Знаем мы уже, какое здесь на самом деле “бла-алепие”…

Город Калинов под пером Островского превращается в самостоятельный образ, становится одним из равноправных героев пьесы. Он живет своей жизнью, имеет свой характер, свой норов. Как говорит городской мудрец Кулигин, “жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие!” В нем льются невидимые, неслышимые слезы, а на поверхности – тишь да благодать. Если бы не Катерина с ее принародным бунтом против традиции, так бы все тихо и сладилось, гроза прошла бы стороной.

На противоположных полюсах “грозового” города стоят два персонажа. Это купец-самодур Дикой и мещанин-мечтатель Кулигин, самоучка, бредящий идеей вечного двигателя. В их образах олицетворены два начала, которые определяют жизнь российской провинции в целом. Бессмысленное, развращающее богатство – и бессильная, при всем своем творческом порыве, бедность. Они введены в пьесу именно – и только – для того, чтобы усилить ее символическое звучание. Обратите внимание: Дикой и Кулигин совершенно не участвуют в развитии основной сюжетной линии – и даже ни разу не обмениваются репликами с главной героиней, Катериной. Хотя бы формальными, ничего не значащими.

Характерный диалог ведут они между собой в 4-м действии – на фоне предгрозового неба! Кулигин просит у Дикого денег на громоотвод “для общей пользы” города; Дикой раздраженно отказывает.

“Дикой. Да гроза-то что такое по-твоему? а? Ну, говори!

Кулигин. Электричество.

Дикой (топнув ногой). Какое еще там елестричество! Ну как же ты не разбойник? Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали…”

По-своему Дикой прав. Но на самом деле в Калинове никто ничего не чувствует, а потому никто ничего и не меняет. Город застыл без движения, все в нем вращается по кругу, изо дня в день, из года в год – вплоть до трагедии Катерины.

Катерина и патриархальный идеал. Очень важно, чтобы вы поняли: Катерина не протестует против старинных нравов, против патриархальности. Наоборот, она по-своему борется за них, она мечтает восстановить “прежнее” с его красотой, любовью, тишиной и покоем. Сам драматург как раз понимает, что прошлое не менее сложно и противоречиво, чем настоящее. (Потому и “вынуждает” Катерину вспомнить о той обиде, которую ей пришлось претерпеть в родительском доме.) Она же исповедует те идеи, которых сам Островский держался в ранний период своего творчества, когда был близок к молодой редакции “Москвитянина”:

“Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала… придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать, где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было!”

И мужу Катерина изменяет не по собственной прихоти, и не “в знак протеста” против калиновских нравов, и не ради “эмансипации”. Еще раз прочтите явление 4-е действия 2-го: оставшись наедине с мужем, Катерина (уже влюбленная в Бориса и уже фактически признавшаяся в этой любви Варваре) просит его, даже молит:

“Тиша, не уезжай! Ради Бога, не уезжай! Голубчик, прошу я тебя!

Кабанов. Нельзя, Катя. Коли маменька посылает, как же я не поеду!

Катерина. Ну, бери меня с собой, бери!..

Кабанов. …Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?

Катерина. Как же мне любить-то тебя, когда ты такие слова говоришь?”

И даже после этого, окончательно поняв, что мужу она не нужна, Катерина молит его: “Возьми ты с меня какую-нибудь клятву страшную…” Но и этого Тихон не делает. И только его равнодушие, только отсутствие надежды на домашнюю ласку, а значит, крушение мечты о “настоящей” патриархальности толкает Катерину в объятия Бориса. Иначе она продолжала бы с собой бороться, страдала бы, но жила бы в соответствии с “заповедью” пушкинской Татьяны: “Но я другому отдана // И буду век ему верна”. (Вспомните об этом, когда обратитесь к разделу “Анализ текста” и будете изучать драму “Бесприданница”; в этой пьесе есть аналогичный эпизод.)

А любви, настоящего чувства, истинной верности от Катерины никто не ждет, никто не требует. Кабаниха, которая олицетворяет собою калиновскую обывательскую традицию, настаивает лишь на строжайшем соблюдении внешних форм. Что там в душе делается, на самом деле происходит, ее совершенно не волнует. Это особенно ярко видно в сцене прощания Катерины с Тихоном перед его отъездом (действие 2-е, явления 4-е и 5-е): “Что ты на шею-то виснешь, бесстыдница! Не с любовником прощаешься! Он тебе муж, глава! Аль порядку не знаешь? В ноги кланяйся!”

Катерина и Борис, Варвара и Кудряш. Конфликт между Катериной и Кабанихой. Недаром в состав действующих лиц введены “сюжетные тени” Катерины и Бориса. Это дочь Кабанихи Варвара и племянник Дикого Ваня Кудряш. Варвара с Кудряшом тоже “гуляют”; более того, именно Варвара дает Катерине ключ от калитки – без этого никакое свидание в овраге не состоялось бы. Но Варвара делает все “по-тихому”, скрытно, она соблюдает внешние приличия, а что там происходит на самом деле – на это Кабаниха готова закрыть глаза.

А значит, конфликт между Катериной и Кабанихой – это не конфликт между новым сознанием молодой женщины и старым сознанием сторонницы прежних порядков. Носительницей “нового” сознания, которое вместе с патриархальными нравами отвергает нравственные устои, оказывается в пьесе Варя; она в конце концов бежит из Калинова со своим Кудряшом, презрев все моральные запреты. А Катерина устроена совсем иначе. Нет, ее противостояние Кабанихе – это конфликт между живой патриархальностью и мертвой, между искренней привязанностью к семье, к дому и омертвевшим “порядком”. Внутренний трагизм конфликта заключен в том, что он не может разрешиться победой добра. Более того, перед Катериной стоит жесткий выбор – или подчиниться безжизненной калиновской патриархальности, омертветь с ней, или пойти наперерез всем традициям, всем добродетелям, бросить вызов нравам возлюбленной старины. И все равно погибнуть.

Психологизм. Катерина выбирает второе. И ее предсмертный монолог (действие 5-е, явление 4-е) – это уже не тихая, исполненная страдательности и стоицизма исповедь русской женщины. Это едва ли не первый в русской словесности образчик психологического самоанализа; слова Катерины исполнены нервной, перенапряженной энергии, она стоит на опасной грани между разумом и безумием. Так будут рассуждать уже героини русской и мировой литературы XX века:

“…что домой, что в могилу!.. что в могилу! В могиле лучше… Под деревцем могилушка… как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит… весной на ней травка вырастет, мягкая такая… птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие… всякие (задумывается), всякие… …Мне как будто легче! А об жизни и думать не хочется. Опять жить? Нет, нет, не надо… нехорошо! И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны! Не пойду туда! Нет, нет, не пойду! Придешь к ним, они ходят, говорят, а на что мне это! Ах, темно стало! И опять поют где-то! Что поют? Не разберешь… Умереть бы теперь… Что поют? Все равно, что смерть придет, что сама… а жить нельзя! Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться… Руки крест-накрест складывают… в гробу! Да, так… я вспомнила…”

Гроза проходит над городом Калиновом. И вновь воцаряется духота.

Открытое сценическое пространство. Символика пьесы. При этом сценические события – вопреки прежнему опыту Островского – выведены за пределы купеческого дома. Из пяти актов только один сосредоточен в “закрытом” помещении, все остальные вынесены вовне, в открытое городское пространство. В этом пространстве все символично. Оно словно бы поделено на три уровня. На верхней точке этого пространства – высокий берег Волги. Посередине – ровная линия городских домов. Внизу – овраг, в который ведет тропинка из дома Кабанихи, и волжский омут.

Большинство калиновских жителей довольствуются “средним” уровнем. Они живут, принимая городскую реальность как она есть. Для некоторых из них “поход” в овраг, где происходит свидание Катерины с Борисом, подобен грехопадению, спуску в преисподнюю. Для других – как для Варвары с Кудряшом – овраг это “просто” место свиданий, лишенное символического значения. А для Катерины спуститься в овраг – все равно что подняться над городом, встать над его равнодушием. Увы, но за такой подъем через спуск она должна заплатить страшную цену: подняться в конце концов на высокий берег Волги – и броситься с обрыва, в омут. Чем ниже она спускается, тем выше поднимается и чем выше поднимается, тем страшнее падает – такова парадоксальная символика пьесы.

Вообще, чем острее социальный анализ, предпринятый Островским в “Грозе”, чем подробнее очерк реальной губернской жизни, тем условнее формы, в которые драматург облекает свой рассказ о калиновской жизни. Гроза, взбухающая на горизонте уже в начале пьесы и в конце концов проходящая над городом в четвертом действии, символизирует многое. Например, атмосферу в доме Кабановых. (Недаром Тихон говорит Катерине перед отъездом: “…недели две никакой грозы надо мной не будет”.) А также невозможность трагического, грозного очищения от нравственной духоты, воцарившейся в современной России. Ведь ремарка, пояснение от автора, предпосланное последнему, пятому действию, не случайно подчеркивает: “Декорация первого действия. Сумерки”.

Сюжет, описав круг, возвращается в начальную точку; Катерина на грани смерти, а ничего на самом деле не изменилось.

Контрольный вопрос

В чем заключен конфликт между Катериной и Кабанихой? Для чего в пьесу введена пара Варвара-Кудряш?

Статьи Н. А. Добролюбова “Темное царство” и “Луч света в темном царстве”

Островский не только сыграл огромную роль в становлении русского национального театра; вокруг его пьес неизменно вспыхивали журнальные дискуссии – тем самым он невольно содействовал развитию русской литературной и театральной критики.

В ранний период его главным интерпретатором стал Аполлон Григорьев. Он объяснял торжество самодуров в комедиях Островского искажением истинных начал патриархальной жизни, говорил о том, что Островский явил миру “новую правду” искусства, которая резко отличается от “старой правды” шекспировского театра.

А в конце 1850-х и начале 1860-х годов самые “шумные” статьи о нем написал молодой критик из “Современника” Николай Александрович Добролюбов – имя это уже не раз встречалось вам на страницах учебника.

Добролюбов считал себя убежденным врагом славянофилов, но не был он и западником. Взгляды его отличались радикальным демократизмом; литература интересовала его прежде всего как отражение социальных процессов, протекающих в обществе. Свою критику Добролюбов определял как реальную – то есть он считал, что искусство нужно всегда поверять “правдой жизни”. Он считал, что главная заслуга Островского как драматурга вовсе не в “народности” его пьес, а главная причина – не в органичности таланта. Куда важнее, полагал Добролюбов, что благодаря своему художественному чутью и вопреки собственным предвзятым идеям Островский создал критическую картину современной жизни. Эта картина – “темное царство” купеческого быта, в котором самодуры правят бал и которое “разоблачено” талантливым драматургом.

Разумеется, мимо “Грозы” Добролюбов пройти не мог и посвятил ей обширную статью под названием “Луч света в темном царстве”, напечатанную в “Современнике” (1860). Он прямо связал сюжет пьесы с надвигающимися социальными потрясениями. С точки зрения Добролюбова, все “отрицательные” персонажи вроде Кабанихи и Дикого предчувствуют эту общественную грозу и уже ничего поделать с ней не могут. В образе Катерины воплощена энергия стихийно пробуждающегося народа, а ее самоубийство равносильно протесту против деспотизма. Именно поэтому она – “луч света”; этот луч будущего прорезывает тьму настоящего, как молния прорезывает грозовое небо.

С Добролюбовым согласились не все критики – даже Дмитрий Писарев, принадлежавший к тому же революционно-демократическому лагерю, счел такую интерпретацию слишком вольной. Он увидел в Катерине всего лишь жертву “темного царства”, не обнаружил в ней никакого “твердого характера”, а все потому, что на самом деле она обращена в прошлое. Разумеется, прямо противоположную позицию занял Аполлон Григорьев; он написал о “Грозе” статью, исполненную лиризма. Согласно Григорьеву, Островский не ставит перед собой никаких сатирических целей, изображает быт с наивно-эпической непосредственностью, а сцена в овраге исполнена настоящей страсти и нежности: “Это ведь создано так, как будто не художник, а целый народ создавал тут!”

Контрольный вопрос повышенной сложности

Что такое “реальная критика”? В чем ее отличие от “органической критики”?

После “Грозы”. Через историческую драму к сатирической комедии. “На всякого мудреца довольно простоты”

Между тем Островский продолжал стремительно развиваться – в направлении, которое подсказывала ему не критика, а характер его собственного дарования и особый взгляд на задачи театра.

Драматург был убежден, что театр – учреждение просветительское и должен не только развлекать и поучать, но и нести зрителю свет знания о родной истории. А потому Островский сделал следующий жанровый шаг – от народной драмы к драме исторической. В начале 1860-х одна за другой выходят из-под его пера пьесы, посвященные роковым моментам в судьбе нации; некоторые из них – в стихах. (Это сразу связывало драматургический замысел Островского с традицией русской стихотворной трагедии.)

Особенно интересовала его эпоха Смуты, момент краха старой государственности и зарождения новой. Тем кровавым и величественным временам посвящены драматические хроники “Козьма Захарьич Минин-Сухорук” (1862), “Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский” (1867). Однако особого успеха эти пьесы Островскому не принесли; критики – причем самых разных направлений – сочли их слабыми, не вполне достойными истинного масштаба драматурга.

Но для него это был необходимый переходный этап. Будучи человеком необычайно систематичным, Островский должен был завершить “восхождение” по жанровой лестнице – от народной комедии к народной драме, затем к драме исторической. Только после этого он почувствовал, что вновь может вернуться к комедии. Вернуться – сменив социальные декорации, покинув тесные пределы купеческого дома, перейдя от юмористических картин купеческого быта к сатирическому изображению быта дворянского. И в конце 1860-х Островский, в очередной раз обновив арсенал своих художественных средств, приступает к созданию нового комедийного цикла.

Героями его пьес “На всякого мудреца довольно простоты” (1868), “Бешеные деньги” (1870), “Лес” (1871), “Волки и овцы” (1875) становятся русские дворяне, пережившие крестьянскую реформу, смещенные на обочину истории, но сохраняющие влияние, власть, а иногда и деньги.

“Светлого противуположения” в этих комедиях нет; только в “Лесе” усадебному обществу вырождающихся дворян противопоставлены бескорыстный бедный артист Несчастливцев и чистая девушка-бесприданница. Но и тут сюжетную победу одерживают именно “усадебные” персонажи, люди весьма недостойные. Есть здесь и другое важное отличие от прежней театральной манеры Островского. Раньше он жертвовал остротой сюжета ради подробного изображения купеческих и мещанских нравов. А в его сатирических комедиях конца 1860-х и начала 1870-х годов сюжетная интрига торжествует над бытописанием, характеры героев выкроены по лекалу готовых театральных “масок”, амплуа, они тесно связаны с драматургической и литературной традицией (хотя и с житейскими наблюдениями драматурга – тоже).

Мы с вами легко убедимся в этом, внимательно прочитав первую из пьес нового комедийного “цикла” – “На всякого мудреца довольно простоты”. Написана она была вскоре после того, как редакция “Современника” подверглась правительственному разгрому (1866) и Некрасов перебрался в журнал “Отечественные записки” (1867); Островский последовал за своим любимым издателем.

Сюжет комедии – впервые у Островского! – построен по старинным, классическим законам ведения интриги. Никакой затянутой экспозиции, никакого нравоописания в ущерб динамике, никаких “лишних” – с точки зрения развития основного действия – персонажей. (Вроде Кулигина и Дикого, которые сюжетно никак не были связаны с главной героиней “Грозы”.)

Егор Дмитрич Глумов, молодой, но циничный умник из обедневшей дворянской семьи, намерен жениться на дочери богатой вдовы Тарусиной. От своего приятеля гусара Курчаева, жениха Тарусиной, он узнает, что богатый барин (и дальний родственник Глумовых) Нил Федосеич Мамаев ездит смотреть квартиры – ради развлечения. В голове Глумова немедленно рождается план, зрителю не до конца ясный. Он выкрадывает у Курчаева карикатуру на Мамаева; затем, дав взятку человеку Мамаева, заманивает “дядюшку” к себе на квартиру; входит к нему в доверие и передает ему карикатуру. Курчаев отставлен от дома Мамаевых, Глумов – зван.

Так уже в пределах первого действия интрига завязывается, все предпосылки для ее динамичного развертывания созданы. Одновременно созданы и предпосылки для грядущей катастрофической развязки. Глумов имеет неосторожность записывать в дневник свои расходы, понесенные ради осуществления “плана”, и язвительные отзывы об окружающих. С самого начала внимательный зритель может догадаться, что бумеранг, запущенный Глумовым против Курчаева (злополучная карикатура), рано или поздно обрушится на его собственную голову (еще более злополучный дневник).

Впрочем, до этого позорного поражения еще далеко. Во втором действии в интригу вводится жена Мамаева, Клеопатра Львовна; мать Глумова внушает ей мысль, будто Егор Дмитрич тайно влюблен в нее, – и страстная Клеопатра Львовна начинает активно “встраивать” Глумова в хорошее общество. Тем более, что общество это нуждается в Глумове не меньше, чем он в нем. А может, и больше. Наступили новые времена, в которые никак не вписываются богатые и влиятельные, но при этом глупые и бездеятельные дворяне “дореформенного образца”.

Глумов тоже не бездействует. Он заводит связи с нужными людьми – с ретроградом Крутицким, которому обещает составить трактат о вреде реформ вообще, с прогрессистом Городулиным. В третьем действии, подкупив лживую старицу Манефу (типаж, постоянно в комедиях Островского присутствующий), Глумов пробивается в дом Тарусиной и занимает освободившееся место жениха ее дочери, за которой дают 200 тысяч приданого.

Тщательно продуманный план близок к осуществлению. И тут интрига, по закону маятника, начинает движение в противоположном направлении. Все ситуации, которые Глумов тщательно создавал и обращал себе на пользу, внезапно разворачиваются против него же. Мамаева узнает о глумовской невесте; объяснившись с Глумовым, делает вид, что принимает его доводы, а сама похищает тайный дневник. (Действие четвертое.)

И вот в пятом действии, за миг до окончательного торжества – женитьбы на Машеньке Тарусиной, Глумов получает два чувствительных удара судьбы. Сначала слуга приносит его влиятельным друзьям газету, в которой мстительный журналист, друг Курчаева, подробно излагает все глумовские похождения. А затем огласке предается дневник, похищенный Клеопатрой Львовной и прямо изобличающий намерения героя. Он изгнан из того общества, в которое с таким трудом проник. Но финал открыт – ясно, что это общество без него не обойдется и, отлучив на время, примерно наказав, все равно когда-нибудь вернет Глумова в свои “ряды”. (Недаром Островский вновь выведет Глумова в пьесе “Бешеные деньги”, 1870: Егор Дмитриевич вернулся в хорошее общество, близок к барыне…)

Читатели, а затем и зрители новой комедии без труда узнавали в ее сюжетных узорах классический источник – грибоедовское “Горе от ума”. Фамилия главного героя, Глумова, говорящая; это ГЛУМливый УМ, который противопоставил себя ГЛУпости окружающего мира. Название пьесы тоже отсылает нас к “Горю от ума”. Более того, в ее тексте содержатся многочисленные скрытые и явные цитаты из Грибоедова, реминисценции. Зачем они нужны автору и почему не мешают оригинальности его замысла?

Помните, мы заметили, что через художественное пространство “Горя от ума” проходят две сквозные темы – ум и безумие? Чацкий все время говорит об уме, он же случайной оговоркой подает Софье роковую мысль – и та пускает слух о его помешательстве; в конце концов о безумии Чацкого говорят все. А Глумов, напротив, неизменно рассуждает о собственной глупости; он просит “дядюшку” Мамаева во всем наставлять его, неразумного. В разговоре с Клеопатрой Львовной Глумов словно вторит Чацкому: “…вы ангел доброты, вы, красавица, из меня, благоразумного человека, вы сделали бешеного сумасброда. Да, я сумасшедший!” Беседуя с Крутицким, он льстиво утверждает: “Не из журналов же учиться уму-разуму”, на что тот философически замечает: “Молодому человеку и свихнуться нетрудно”. Но из этих обмолвок ничего не следует, ничто не проистекает…

И чем более отчетливыми становятся параллели с Грибоедовым, тем ярче проступают глубинные различия авторских замыслов. Никакого героя-резонера, яркой личности, способной пойти наперерез общему мнению, в комедии Островского нет и быть не может; Чацкий исчез из пределов российской жизни, и его место занял Глумов – прямой “наследник” Молчалина.

Он говорит во втором действии Мамаевой: “…Если б вы были старухой… Мамаева. А старухе вы чем заплатите? Глумов. Постоянным угождением; я бы ей носил собачку, подвигал под ноги скамейку, целовал постоянно руки, поздравлял со всеми праздниками и со всем, с чем только можно поздравить”.

Но ведь это почти прямой повтор молчалинских слов! Вот какие “заветы” дал Молчалину его отец: “…угождать всем людям без изъятья // Собаке дворника, чтоб ласкова была”. Или вспомним молчалинский разговор из третьего действия “Горя от ума”: “Вот шпиц – прелестный шпиц, не более наперстка, // Я гладил все его: как шелковая шерстка!”

Именно Молчалины противостоят теперь московскому обществу. (Которое как раз ничуть не переменилось.)

Потому-то Островский и не страшится обвинений в “неоригинальности”, в “подражательности”. Реминисценции для него – не самоцель, а художественное средство. Драматург с их помощью резко оттеняет образ современности, создает свою собственную, незаемную картину жизни. Более того, он не ограничивается параллелями с Грибоедовым и втягивает в свою комедийную орбиту другое классическое произведение русского театра – использует реминисценции из гоголевского “Ревизора”.

Вот явление 5-е действия 4-го: Глумов, только что переговоривший с Клеопатрой Львовной, собирается ехать в дом к богатой невесте и произносит монолог; во время этого монолога он и обнаруживает, что дневник пропал: “Прав-то у меня на эту невесту и, главное, на это приданое никаких. Все взято одной энергией. Целый замок висит на воздухе без фундамента… В этом кармане бумажник, в этом дневник… Что такое? Где же?.. Падает, все падает… и я валюсь, в глубокую пропасть валюсь. Зачем я его завел? Что за подвиги в него записывал? Глупую, детскую злобу тешил…”

Напрягите память – или откройте финальную сцену “Ревизора”. Городничий, только что узнавший, кого он пригрел на своей груди, кого принял за настоящего чиновника из столицы, произносит горькие слова: “Вот когда зарезал, так зарезал! убит, убит, совсем убит! Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц; а больше никого… Обручился! кукиш с маслом – вот тебе обручился!.. Вот он теперь по всей дороге заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю… найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит”.

А что происходит в комедии Островского, когда “щелкопер” и впрямь описывает в газете глумовские “подвиги” и сразу после этого гости Мамаева приступают к чтению тайного дневника? То же самое, что происходило в “Ревизоре”, когда гости городничего приступили к чтению письма Хлестакова, перехваченного почтмейстером. Они выхватывают дневник друг у друга, не хотят слышать о самих себе, но охотно воспроизводят оценки, отнесенные к другим.

Прочтите обе эти сцены, у Гоголя и у Островского, сравните их – и вы будете поражены сходством. А после этого вновь задайте себе вопрос: зачем же Островский, самобытный драматург, который создал неповторимый художественный мир, использует чужой драматургический опыт? Да еще так явно?

Русские писатели XIX века ощущали себя участниками единого культурного процесса, обитателями открытого пространства русской и мировой культуры. Они перекликались друг с другом, аукались, вели нескончаемый диалог с писателями – предшественниками и современниками. Этот диалог не превращался в сложную литературную игру, в поэтический ребус, который нужно разгадывать на досуге, обложившись справочниками. Нет, это был заочный разговор свободных художников о жизни, об искусстве – и читатель, угадывая сходство между произведениями разных писателей, сразу понимал, что к чему. Так происходило и с пьесами Островского. Автор комедии “На всякого мудреца довольно простоты” надеялся, что читатель, зритель сравнят его картину жизни с той картиной жизни, которая явлена у Гоголя в “Ревизоре”. И, сравнив, еще острее ощутят самобытность решений Островского.

Что сближает его комедию с “Ревизором”? Отсутствие “положительного лица”, героя, который (подобно Любиму Торцову или Катерине) был бы хоть как-то связан с авторским идеалом. Единственный положительный герой комедии Гоголя, как мы с вами знаем, это смех; то же можно сказать и о комедии Островского.

А в чем же принципиальное различие?

В том, что главный персонаж Гоголя, Хлестаков, вовсе не стремится обмануть глупых жителей уездного города; он фантазирует почти бескорыстно, врет вдохновенно; он словно преодолевает непреодолимые социальные барьеры с помощью этого вранья, выскакивает за пределы своего жалкого мира, униженного положения и несется вверх по иерархической лестнице своего воображения. А Глумов – умен и расчетлив, никакой наивности в его вранье нет и быть не может. Но причина его коварного обмана и хлестаковского беззаботного вранья одна и та же: современная российская жизнь ставит на пути человеческой личности сословные, имущественные, бюрократические барьеры. И обойти эти барьеры честным путем невозможно.

Задание

Подготовьте сообщение на тему “Сатирический образ современного российского общества у А. Н. Островского и М. Е. Салтыкова-Щедрина”.

Островский в 1870-е годы. Возвращение к жанру народной комедии и народной драмы. Влияние фольклора

До конца 1860-х годов, вместе со всей русской словесностью, Александр Николаевич развивал в своем творчестве “обличительное”, сатирическое начало. Но при этом взгляд его на культуру, на жизнь оставался по-настоящему широким; драматург зависел от вкусов своей эпохи, но не до конца совпадал с ними.

Недаром, при всей своей невероятной занятости, он поддерживал дружеские отношения с “восходящей звездой” отечественной словесности Львом Николаевичем Толстым. (Дружба сохранилась даже несмотря на то, что Островский резко критически отозвался о пьесе Толстого “Зараженное семейство” и автор очень обиделся.) Дружил с Тургеневым. И ценил общение с композитором Петром Ильичом Чайковским. Ведь в их сочинениях – Толстого, Тургенева, Чайковского – утверждалась новая картина жизни, непохожая на ту, что создавала натуральная школа, куда более естественная, вольная, объемная и потому более глубокая, чем даже у самых лучших писателей натуральной школы.

И вот в начале 1870-х Островский сознательно возвращается к своим собственным истокам. От сатирических комедий он вновь переходит к народным комедиям и драмам, полным юмора, имеющим “светлое противуположение”. Хотя теперь эти народные драмы и комедии стали чуть более скептическими, горькими, чем прежде. Одну за другой он создает комедии “Не все коту масленица” (1871), “Не было ни гроша, да вдруг алтын” (1872), “Правда – хорошо, а счастье – лучше” (1877). Критики “социального” направления одобрительно писали о том, что в новых пьесах вновь появляются купцы, а также представители слоев и сословий, которым прежде в драматургии Островского места не находилось: адвокаты, бюрократы, бедные чиновники, простые обыватели. Нравилось критикам и то, что конфликт “младших” и “старших”, спор поколений наконец-то начал разрешаться у Островского в пользу “младших”; они перестали покорно подчиняться чужой воле, стали проявлять самостоятельность и даже дерзость.

А что же не нравилось критикам демократического лагеря? Прежде всего – художественное направление “нового” Островского. Они, в полном согласии с задачами своей Профессии, выражали современные вкусы, предъявляли к искусству требования, которые диктовались сегодняшними представлениями о “правильном” литературном или театральном произведении. А он заглядывал в будущее.

Чего ждали читатели и зрители 1870-х годов от своих любимых авторов? “Близости к жизни”, борьбы с условностью, с привычными образами. А в глубине русской культуры – одновременно с культурой европейской – уже зарождался новый алгоритм ее развития. И Островский, интуитивно чувствуя это, действовал в соответствии с новым алгоритмом.

Он более не стремился к постоянному обновлению драматургических ситуаций, окончательно перестал страшиться условных, традиционных “ходов” и приемов. Его театральная манера стала куда более условной. Из пьесы в пьесу теперь повторялся один и тот же набор “положений”: богатые старые обидчики притесняют молодых людей и зависимых от их богатства молодых девушек. Слабело внимание к быту, к внешней стороне жизни, к детальному описанию нравов. А главный интерес драматурга окончательно сосредоточился на проблеме нравственного выбора, на душевном страдании героев и героинь, на проповеди общечеловеческих начал, которые присущи любому сословию и в любое время.

Особенно в такое динамичное, противоречивое, какое Россия переживала в 1870-е годы.

По-прежнему в центре пьес Островского часто оказывался образ женщины – жертвенно любящей, умеющей прощать, мечтающей о счастье, но этого счастья так и не обретающей. В сюжетном центре комедии “Таланты и поклонники” (1881) и мелодрамы “Без вины виноватые” (1884) – образ актрисы, у которой не сложилась личная жизнь, которая чувствует себя полностью незащищенной перед лицом судьбы, но которая обретает выход в творчестве, в театральном самовыражении, в служении искусству. Именно вокруг героинь вращается сюжетное действо и в пьесах “Сердце не камень” (1880), “Светит, да не греет” (1880). А вершиной этого своеобразного “женского” цикла в поздней драматургии Островского – и настоящим шедевром русского национального театра – стала драма “Бесприданница” (1878), с которой вы познакомитесь в разделе “Анализ произведения”.

Но за всеми этими внешними переменами в поэтике Островского просматривались более глубокие внутренние сдвиги. Он не просто “упрощал” сюжеты своих пьес, не только охотно использовал однотипные ситуации, надевал на героев привычные театральные “маски”. На самом деле Александр Николаевич сознательно сближал современную культуру с ее народными, фольклорными основами. В русских сказках действует один и тот же “набор” персонажей (Иван-Царевич, Серый Волк, Василиса Премудрая) – так и в его пьесах герои наделены типовыми чертами. В пьесах “народного театра” используется строго определенный “набор” положений, сюжетных поворотов – так и у позднего Островского сюжеты построены из готовых “блоков”.

Недаром одной из самых ярких и самых загадочных пьес Островского стала музыкальная драма в стихах – “весенняя сказка”, которая получила название “Снегурочка” (1873). В постановке участвовали не только драматические артисты, но и оперная, и балетная труппы; музыку к пьесе написал Петр Ильич Чайковский. (А спустя несколько лет композитор Римский-Корсаков сочинил по ее мотивам оперу.)

Многие современники, которые ждали от Островского новых и новых картин “темного царства”, обличительных зарисовок с реальности, были глубоко разочарованы. Некрасов за “Снегурочку” предложил драматургу столь низкий гонорар, что тот вынужден был отдать пьесу в журнал “Вестник Европы”. По свежим следам постановки критик В. П. Буренин написал: “…из-под его реального пера… начали выходить призрачно-бессмысленные образы Снегурочек, Лелей, Мизгирей и тому подобных лиц, населяющих светлое царство берендеев – народа столь же глупого, сколько фантастического… Сравните “Снегурочку” с “Своими людьми” или с “Грозой”: какое безмерное расстояние между этими произведениями!”

Так в чем же на самом деле заключался замысел великого драматурга? И кто был прав – Островский или Некрасов и весь демократический литературный лагерь?

В основу поэтической драмы был положен один из вечных сюжетов русского фольклора – о том, как приходит в мир прекрасная девушка-снегурушка и гибнет от солнечного луча. А ближайшим источником стала народная сказка о снегурочке, опубликованная в 1862 году собирателем И. А. Худяковым. Очень внимательно прочел драматург и другую книгу – исследование знаменитого ученого-мифолога и фольклориста А. Н. Афанасьева “Поэтические воззрения славян на природу” (1865-1869). Но мы с вами давно уже знаем, что в литературе нового времени “заемный” сюжет – всего лишь повод для рождения оригинального художественного замысла. Вот и Островский отталкивается от сюжета о Снегурочке, от ученых реконструкций славянской мифологии и создает фантастический образ Берендеева царства, в котором оживают образы славянского язычества: Весна-Красна, Солнце-Ярило, Купавна; на сцене мелькают Леший, спутники Весны…

Островский воссоздает на сцене “золотой век” славянства, когда мифические “берендеи” (название такого племени встречается в “Повести временных лет”, но все остальное Островский домыслил) жили счастливо и безмятежно. А главное – в полном согласии с законами великой Природы. “Берендеи, любимые богами, жили честно И ни разу изменою венок поруган не был, и девушки не ведали обмана”. А царь Берендей был хранителем естественной веры в природные силы, добрым и могучим отцом своего народа.

Вы уже знаете о том, что такое утопия. Но утопическая мечта о справедливом, прекрасном мире не обязательно должна быть обращена в будущее. Она может быть связана и со сказочным прошлым. Именно с этим встречаемся мы у Островского.

Но в русской культуре утопическая картина всеобщего счастья почти всегда предшествует трагическим развязкам. Вот и в “Снегурочке” все кончается катастрофически. В теплый, но полностью лишенный личного, индивидуального начала мир берендеев является дочь Весны и Мороза – Снегурочка. Берендеи, подчиняясь закону Природы, выше всего ставят любовь: “На свете все живое должно любить”. Потому они и совершают в особый Ярилин день брачное торжество – и видят в этом лучшую “жертву” верховному божеству. А Снегурочка прекрасна совсем иной, холодной красотой; она не знает, что такое любовь.

В этом заключено зерно трагического конфликта. Ярила, разгневанный на то, что люди нарушают главный закон природы, закон безличной любви, лишает их благодатного тепла; год от года и без того короткое северное лето становится все короче, “а весны холодней”. А когда один из берендеев, Мизгирь, ради Снегурочки изменяет красавице Купаве, “золотой век” и вовсе приходит к концу. Природная гармония не терпит личного своеволия, индивидуального выбора; родовая цельность мироздания распадается, превращается в хаос. Но и личность не может насладиться одержанной “победой”; родовое начало поглощает ее. Снегурочка, желая приобщиться к миру людей, просит у матери-Весны дар любви – а получив его, тает от внутреннего любовного жара – и от лучей всесильного Ярилы: “В очах огонь… и в сердце… и в крови… // Люблю и таю, таю от сладких чувств любви”. А Мизгирь бросается в озеро с Ярилиной горы: “Если боги обманщики – не стоит жить на свете!”

Судьба Снегурочки трагична, но и величественна; ее смерть горестна, но без этой смерти невозможно торжество Света над Холодом… Идея жертвы, жертвоприношения, мифологический образ Природы, мистический подтекст, использование фольклорных образов календарной поэзии – все это было предельно близко тенденциям, которые только еще складывались в европейской драматургии. Русский комедиограф Островский, который славился своим вниманием к бытовой детали, выросший на принципах натуральной школы, обратился к напряженной символике одновременно с лучшими европейскими драматургами нового поколения. “Можно подумать, что этот… т н реалист и бытовик… ничем другим не интересовался, кроме чистой поэзии и романтики”, – напишет спустя годы великий режиссер Константин Сергеевич Станиславский. А современники, как водится, не поняли смысла “Снегурочки”, что больно задело и обидело Островского.

Задание

Прочтите пьесу “Снегурочка”. Вспомните, что такое календарная лирика. Покажите на примерах, как в построении сюжета “Снегурочки” использованы традиция русской календарной поэзии, сказочные мотивы.

Итог многотрудной жизни

Островский был настоящим тружеником. Он не знал отдыха, не позволял себе расслабляться – и мечтал лишь о том, чтобы иметь возможность еще сильнее влиять на судьбы русского театра, содействовать его развитию.

В 1881 году его пригласили в Комиссию для пересмотра законоположений по всем частям театрального ведомства. Драматург полгода работал над программой перемен; увы, предложения его наткнулись на стену равнодушия. Лишь в 1886 году, уже получая от Государя пожизненную пенсию в 3000 рублей, он был назначен на должность заведующего репертуарной частью московских театров, Малого и Большого, и руководителя театральной школы. Островский был по-настоящему счастлив, артисты ликовали… Но физических сил уже не оставалось. Как горько напишет драматург, “дали белке за ее верную службу целый воз орехов, да только тогда, когда у нее уж зубов не стало… Это положение глубоко трагическое”.

К этому времени Островский давно уже страдал от приступов стенокардии (которую тогда называли “грудной жабой”). От одного из таких приступов он и умер – прямо за письменным столом, в своем любимом Щелыкове; в тот момент он работал над переводом “Антония и Клеопатры” Шекспира…

Островского не стало. Но дело его жизни было осуществлено – создан русский национальный театр, завершено построение грандиозного храма искусств, в основание которого, по словам Ивана Александровича Гончарова, “положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь”.

Вопросы и задания

Почему именно с творчеством Александра Николаевича Островского мы связываем понятие “русский национальный театр”? Кем был Островский по своим взглядам – славянофилом, западником? Почему в разные периоды творчества его поддерживали такие несхожие критики, как Аполлон Григорьев и Николай Добролюбов? Почему так часто героями комедий и драм Островского становились купцы, а действие сосредоточивалось в купеческом доме? В каком направлении развивалась русская и мировая драматургия в конце XIX века?

Вопросы и задания повышенной сложности

Самостоятельно подготовьте доклад на тему “Репетилов в комедии А. С. рибоедова “Горе от ума” и Городулин в комедии А. Н. Островского “На всякого мудреца довольно простоты””. Прочтите драму “Бесприданница”. Нарисуйте в рабочей тетради ее сюжетную схему (с какого явления по какое разворачивается экспозиция, в какой момент происходит завязка, нет ли ложной кульминации, что вы считаете развязкой). Теперь освежите в памяти повесть Карамзина “Бедная Лиза”. Нарисуйте и ее сюжетную схему. Укажите очевидные совпадения сюжетных схем у Островского и Карамзина. Как вы думаете, случайное ли это совпадение или Островский сознательно ориентируется на “Бедную Лизу”? Чтобы дать правильный ответ, вспомните, что мы говорили о пушкинской “Барышне-крестьянке” и о поэме Баратынского “Эда”, пролистайте страницы первой части учебника, посвященные этим произведениям.

Рекомендуемая литература

Ашукин Н. С., Ожегов С. И., Филиппов В. А. Словарь к пьесам Островского. М., 1983. Драма Островского “Гроза” в русской критике. Л., 1990. Журавлева А. И., Некрасов В. Н. Театр Островского. М., 1986. Лакшин В. Я. Александр Николаевич Островский. М., 1982. Лотман Л. М. Драматургия Островского // История русской драматургии: Вторая половина XIX – начало XX в. До тысяча девятисот семнадцатого. Л., 1987.


1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (No Ratings Yet)
Loading...
Вы читаете: Александр Николаевич Островский (1823-1886)